припрятал от этих разбойников несколько 
кувшинов с
вином, чтобы угостить по чести жрецов и военачальников и чтобы продолжить как 
подобает
заниматься своим почтенным делом.
А Мерит, обвив мою шею руками, умоляла меня, говоря:
– Спаси себя, Синухе! Если не ради себя, то ради меня с маленьким Тотом!
Но недосыпание, горечь разочарования, близость смерти и шум битвы совершенно
помутили мой разум, и я не слышал своего сердца. Поэтому я сказал:
– Что мне мой дом или моя жизнь! Что мне ты и Тот! Кровь, которая льется, это 
кровь
моих братьев пред лицом Атона, и я не хочу жить, если царство Атона погибнет!
О, зачем я говорил так безумно! Этого я не знаю и сам – во мне говорил чей-то 
голос, но
это не был голос моего слабого сердца.
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 314
Впрочем, я не знаю, было ли тогда у меня время, чтобы скрыться самому и 
спрятать
кого-то, потому что спустя мгновение сарданы и негры разбили входную дверь и 
ворвались в
дом. Ими предводительствовал жрец с бритой головой и лоснящимся от священного 
масла
лицом. Первым делом они ринулись добивать раненых, лежавших в крови на полу. 
Жрец
выкалывал им глаза священным рогом, а размалеванные полосами негры вспрыгивали 
им на
головы, так что кровь струей хлестала из их ран. Жрец выкрикивал:
– Гнездо Атона! Огнем очистим его!
И тогда на моих глазах они размозжили голову маленькому Тоту. И всадили копье в
Мерит, которая пыталась укрыть его в своих объятиях. Я не успел защитить их – 
жрец ударил
меня в голову рогом, я поперхнулся криком и больше ничего не помнил.
Очнулся я в переулке перед «Крокодильим хвостом», еще не понимая, где я и что 
со мной:
мне казалось, что я видел сон или я умер. Жреца уже не было. Воители, отложив 
копья, пили
вино, которое __________подавал им Каптах. Их начальники серебряными плетками 
побуждали их
оставить вино и идти сражаться. "Крокодилий хвост" был объят пламенем: 
отделанный внутри
деревом, он теперь полыхал, как сухой тростник на берегу. И вот тогда я 
вспомнил. Кое-как я
поднялся на ноги, но колени мои подогнулись, и я пополз на четвереньках к 
горящей двери. Я
вполз внутрь в огонь. Я хотел добраться до Мерит и Тота. Однако прополз я 
недалеко, успев все
же опалить свои жидкие волосы. Одежда на мне горела, а руки и колени были 
обожжены, когда
Каптах с криком и стенаниями настиг меня и вытащил из огня. Потом он катал меня 
по пыли,
пока не потушил тлевшее платье. Воины от души веселились, глядя на это, и 
хлопали себя по
коленям. Каптах объяснял им:
– Он, видите ли, немного не в себе, его ударил рогом по голове жрец, за что еще 
понесет
заслуженное наказание! Ведь это царский лекарь, особа неприкосновенная, жрец 
первой
ступени! Правда, ему пришлось облачиться в лохмотья и снять знаки своего 
достонства, но это
для того только, чтобы не пострадать во время бунта черни.
А я сидел в пыли, обхватив голову обожженными руками, слезы лились из моих
опаленных глаз, и я выл и звал:
– Мерит, Мерит, Мерит моя!
Каптах зашипел на меня, толкая в бок:
– Замолчи ты, болван! Мало того, что ты уже учинил всем нам своей глупостью!
Но я не унимался, и тогда он приблизил свое лицо вплотную к моему и с упреком и
горечью зашипел:
– Может, хоть теперь ты образумишься, потому что воистину, господин, твоя мера 
полна
и даже полнее, чем ты думаешь. Я скажу тебе, хоть теперь слишком поздно, что 
Тот был твоим
сыном, от твоего семени произошел он на свет, плодом твоего первого объятия и 
первой ночи с
Мерит был он. Говорю это тебе, чтоб ты образумился, потому что сама Мерит не 
пожелала
рассказать тебе этого, она была гордой и одинокой – ведь ты оставил ее ради 
фараона и
Ахетатона! А он был твоей плотью и кровью, этот мальчик, и, если б ты не был 
так безумен, ты
бы увидел, что у него твои глаза и губы тоже. Я бы не пожалел своей жизни, 
чтобы спасти его,
но из-за твое