сильно отличался от других, которые тоже пили
беспробудно: пил Тутмес, пили рабы, пропивая награбленное, пили богачи, 
продававшие
последние драгоценности, чтобы купить вина, и все говорили:
– Будем есть и пить, ибо никто не знает, что принесет нам завтрашний день!
Как-то в «Крокодилий хвост» забрел один фиванский поэт, задолжавший Каптаху уже
столько, что тот был вынужден поить его беспрерывно, чтобы хоть когда-нибудь 
получить
обратно причитающуюся ему плату. Он явился сияющий и, дергая себя за волосы, 
объявил:
– Я придумал нечто великое! Великое и важное, более великое и важное, чем все
придуманное до сих пор! То, что я придумал, причудливее фараоновых мыслей и 
видений! Все
происходящее вокруг есть зло и беззаконие, неправда попирает справедливость, 
свирепость
празднует победу над незлобивостью, коварство торжествует над чистотой и 
невинностью. Все
так! Но для скорби нет причин: все это – сон! А смерть – пробуждение. Умирая, 
мы
просыпаемся, и сон тотчас бежит прочь от нас и больше не тревожит!
Я бы ничего не имел против приятных снов, какие были прежде, но теперь нам 
снятся
кошмары, дурные и тревожные сны, так что лучше пробудиться, чем смотреть такие 
сны
дальше. И вот я говорю: нет Фив, нет реки, нет Египта, нет ни полей, ни городов,
 ни богатых,
ни бедных, ни господ, ни рабов, а все это одно наваждение, тягостный и дурной 
сон, который
мне снится, и фараон со своими видениями – тоже снящийся мне сон. Но этот сон 
так надоел
мне своей неотвязностью, что стал тяжелее многодневного похмелья. Я намерен 
проснуться, и,
когда я проснусь, ни Египта, ни фараона не будет!
С этими словами он вытащил кремневый нож для бритья и полоснул им себе по горлу 
от
уха до уха! Это было так внезапно, что никто не успел помешать ему. Хлынувшая 
кровь залила
кресла и циновки, так что своею смертью этот несчастный нанес Каптаху еще 
больший ущерб,
чем жизнью.
Но слова его передавались в Фивах, и многие миролюбивые и кроткие люди, 
уставшие от
смут, говорили друг другу:
– Наша жизнь только дурной сон, а смерть – сладостное пробуждение. Давайте со
спокойным сердцем выйдем из этого мрачного коридора жизни в ясное утро смерти!
И так многие люди покончили с жизнью, а некоторые еще убили своих жен и детей, 
чтобы
тем не пришлось видеть и пережить все то зло, что свершалось в Фивах во имя 
Атона.
Ибо голод и исступление охватили Фивы в дни, когда царство Атона сошло на землю,
 и
люди бредили и были пьяны без вина. Стало не важно, носит человек крест или нет,

единственное, что имело значение, это оружие, увесистый кулак и зычный голос, 
ибо слушали
того, кто мог крикнуть громче. Если на улице у кого-то в руке видели хлеб, то 
его выхватывали
со словами: «Отдай нам свой хлеб, ведь мы все братья перед Атоном и не годится 
набивать себе
брюхо, когда перед тобой голодный брат!» Если видели идущего навстречу 
прохожего, одетого
в тонкое платье, то говорили: «Отдай нам свое платье, раз мы братья ради Атона, 
ибо не
годится брату одеваться лучше брата!» А если у кого-то на шее или на одежде 
замечали рог, то
его тотчас отправляли ворочать жернова на мельницу, или выкапывать из земли 
корешки, или
разбирать сгоревшие дома, если, конечно, не лишали жизни и не бросали в реку на 
съедение
крокодилам, которые в те дни паслись в Фивах у самого причала, и их никто не 
трогал, так что
стук их челюстей и хлопанье хвостов мирно смешивались с возбужденными голосами 
толпы,
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 312
собиравшейся у красных и синих шестов.
Беспорядок воцарился повсюду, ибо те, кто кричал громче других, провозглашали:
– Нам надо поддерживать порядок и послушание во имя Атона. Давайте соберем все 
зерно
и распределим его между собой, чтобы никто не грабил по собственному почину. 
Это надлежит
сделать нам, поскольку мы самые