зле него.
– А я, – запальчиво воскликнул Тутмес, – если что и испытываю к нему, то скорее
ненависть, а уж никак не любовь! И поеду выполнять его приказ из ненависти, 
потому что хочу
приблизить его конец! Воистину всем этим я уже сыт по горло и жажду, чтобы все 
закончилось.
Но Хоремхеб сказал:
– Оба вы врете, свиньи! Лучше уж признайтесь, что когда он смотрит вам в глаза, 
по
вашим дерьмовым спинам пробегает дрожь и вы хотите стать детишками и играть на 
лугу с
овечками! На меня одного его взгляд не имеет такого действия, но моя судьба 
иначе связана с
ним, и я готов признать, что люблю его, хоть ведет он себя как баба и голос у 
него бабий!
Вот так мы разговаривали и пили вино и смотрели, как скользят суда вниз по реке,
 как
идут под парусами вверх и увозят из Ахетатона людей. Кто-то из знати бежал, 
прихватив с
собой что получше, другие – и их было большинство – отправлялись согласно 
приказу фараона
низвергать египетских богов и распевали во все горло гимны Атону. Не думаю, 
чтобы их пение
было продолжительным, скорее всего оно обрывалось как только они оказывались 
лицом к
лицу с разъяренной толпой в местном храме… Мы пили весь день, но вино не 
веселило наши
сердца, ибо будущее разверзлось пред нами как черная бездна и речи наши 
становились все
мрачнее.
На следующий день Хоремхеб взошел на корабль, чтобы отбыть в Мемфис, а оттуда в
Танис. Но еще прежде я обещал ссудить ему столько золота, сколько смогу собрать 
в Фивах, и
отправить ему половину своих запасов зерна. Другую половину я собирался 
употребить для
своих целей. Быть может, в этом и заключался источник моей слабости и моих бед: 
половину я
всегда отдавал Эхнатону, а другую половину – Хоремхебу, полностью же не отдавал 
ничего и
никому.
3
И вот мы с Тутмесом отправились в Фивы. Но еще на порядочном расстоянии от 
города
нам стали попадаться плывущие по реке трупы. Разбухшие, они грозно покачивались,
 сносимые
вниз течением, и мы видели бритые головы жрецов, видели знатных и простых, 
стражников и
рабов: по волосам и платью, по цвету кожи можно было различить, кем они были 
при жизни, –
пока тела мертвецов не начинали чернеть и разлагаться или пока их не сжирали 
крокодилы.
Этим тварям теперь не приходилось подыматься вверх по реке к Фивам, чтобы 
полакомиться
человечиной, – везде на обоих берегах и селениях людей лишали жизни и убитых 
сбрасывали в
воду, так что крокодилам было раздолье и они могли проявлять даже известную 
разборчивость
в пище. Поэтому они, выказывая свою особую мудрость, охотнее потребляли нежное 
мясо
женщин и детей и отдавали предпочтение мясистым телам знати, нежели жилистым 
трупам
рабов и носильщиков. Если у крокодилов есть разум, а он, разумеется, есть, то в 
эти дни они
должны были хором величать Атона.
Вся река пропахла смертью, а в ночной темноте ветер доносил горький запах дыма 
из
Фив. Тутмес ядовито заметил:
– Воистину похоже, что царство Атона сошло на землю!
Но мое слабое сердце скрепилось, и я ответил ему:
– Никогда доныне, Тутмес, не вершились такие дела, и никогда больше у мира не 
будет
такой возможности. Хлеб не испечь, не смолов зерна. Атонова мельница 
перемалывает сейчас
зерно на муку, а мы будем выпекать из муки хлеб ради фараона Эхнатона, и тогда 
воистину мир
изменится и все люди наконец станут братьями пред лицом Атона!
Тутмес сказал, отхлебывая из чаши (он все время пил, чтобы заглушить приторный 
запах):
– Прошу прощения, но я чувствую необходимость подкрепить свои силы вином, ибо 
при
Мика Валтари: «Синухе-египтянин»