– Пусть будет по слову твоему, – ответил Хоремхеб. – Что так, что этак – все 
одно жизнь
дерьмовая. Помру, значит, в Танисе по твоему царскому велению. Все равно без 
зерна и золота
самое наиотважное и искуснейшее войско долго не продержится. Но плевал я на все 
эти нюни!
Оборонюсь уж как-нибудь по своему разумению, царь Эхнатон! Прощай и здравствуй 
сколь
сможешь долго!
И он ушел. Ушел и жрец Эйе. Я остался один с фараоном. Он посмотрел на меня
бесконечно усталым взглядом и сказал:
– Силы оставили меня вместе с моими словами, но даже в этой слабости я счастлив.
 Что
ты намерен делать, Синухе?
В совершенном изумлении я уставился на него, ничего не понимая. Он измученно
улыбнулся и спросил:
– Ты любишь меня, Синухе?
Я ответил, что да, я люблю его даже в его безумии. Тогда он сказал:
– Если ты любишь меня, ты знаешь, что должен делать.
Но мой разум не хотел покоряться его воле, ибо в сердце своем я понимал, чего 
он от меня
ждет. Наконец с раздражением я ответил:
– Я думал, что нужен тебе здесь как врач, но если это не так, я уеду. Полагаю, 
что не
очень гожусь в молотобойцы, чтобы крушить изваяния, и руки мои слишком слабы, 
чтобы
махать кувалдой, но пусть будет твоя воля. Народ, разумеется, спустит с меня 
шкуру с живого,
разобьет мне камнями голову и повесит за ноги на стене, но тебя такое вряд ли 
тронет. Так что
я отправляюсь в Фивы – ведь там много храмов и люди меня знают!
Он ничего не ответил мне, и я покинул его, кипя от негодования, ибо все это 
было, по
моему мнению, величайшей глупостью и безрассудством. Он остался один сидеть на 
своем
седалище, а я отправился к Тутмесу, потому что нуждался в обществе друга, чтобы 
излить
переполнявший меня гнев.
В мастерской у Тутмеса сидел Хоремхеб, и вместе с ними распивал вино старый 
пьяница,
художник по имени Бек. Слуги Тутмеса увязывали тюки, собирая его в дорогу.
– Во имя Атона! – провозгласил Тутмес, подымая золотую чашу. – Итак, больше нет 
ни
знатных, ни простых, ни рабов, ни господ, а я, под руками которого оживает 
камень,
отправляюсь крушить уродливые изваяния богов! Давайте выпьем, мои добрые друзья,
 потому
что, боюсь, ни одному из нас не суждено прожить долго!
Мы выпили вместе вина, и Бек сказал:
– Он поднял меня из грязи и возвысил до себя, сделав своим другом. И всякий раз,
 когда я
пропивал свое платье, он дарил мне новое. Так неужели ж я откажусь порадовать 
его такой
малостью? Надеюсь, правда, что смерть моя не будет слишком мучительной, а то 
парни из моей
деревни злобноваты и имеют нехорошую привычку чуть что пускать в дело серпы и 
вспарывать
животы тем, кто им не по вкусу.
– Я вам не завидую, – сказал Хоремхеб, – хотя уверяю вас, привычки хеттов 
гораздо
неприятнее. Все же я твердо намерен воевать с ними и разбить их, потому что 
верю в свою
удачу: однажды я видел в Синайской пустыне, как горел куст – или дерево, горел 
и не сгорал; и
вот с тех пор я знаю, что рожден для великих дел. Голыми руками их творить, 
конечно,
несподручно, разве что мои воины возьмут хеттов на испуг – забросают их 
собственным
дерьмом!
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 307
Я сказал:
– Во имя Сета и всех злых духов! Объясните мне, за что мы его любим? Почему
повинуемся, раз точно знаем, что он безумен и все слова его безумны? Объясните 
мне, если
можете!
– Ну, на меня его чары не действуют, – сказал Бек. – Я просто старый пьяница, и 
от моей
смерти никому урона не будет. Поэтому я и хочу сделать ему приятное и отплатить 
за все годы
моей пьяной жизни, проведенные в