среди бела дня и бродили шатаясь по улицам, 
забыв о
всяком почтении к господам и не страшась более наказаний. Но веселье было 
болезненное и
надрывное, оно не утоляло жажды людей, но сжигало их подобно изнурительной 
лихорадке,
ибо, веселясь, они хотели забыть о будущем. И посреди забав, песен и винного 
дурмана город
вдруг мертвенно затихал, и тогда смех застревал в горле, и люди испуганно 
взглядывали друг
на друга, забывая, что хотели сказать. К тому же в Ахетатоне появился странный 
приторный
запах, происхождение которого никто не знал и заглушить который не могли ни 
благовония, ни
душистые курения. Он особенно чувствовался ранним утром и вечером на закате 
солнца; он
шел не с реки, не с рыбных прудков или священного Атонова озера, и он не исчез 
даже после
того, как разрыли и прочистили сточные протоки. Многие говорили, что это тоже 
действие
проклятья и запах этот – Амона.
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 303
Другой род исступленного рвения охватил художников: они рисовали, писали и 
ваяли с
небывалым дотоле неистовством, словно чувствовали, что время утекает у них 
между
пальцами, и торопились истощить свое мастерство, прежде чем завершатся 
положенные сроки.
С горячечным пылом они предавались преувеличениям, искажая правду и превращая 
ее в
смехотворное подобие своими резцами и перьями; они соревновались в изобретении 
все более
странных и отвлеченных форм для изображения сущего, пока наконец не заявили о 
своей
способности запечатлеть настроение и движение насколькими линиями и штрихами.
Выражение __________глаз и помыслы человека они умудрялись передать 
одной-единственной извилистой
линией, а фараона Эхнатона рисовали так, что приводили в ужас всех преклонных 
годами: шея
фараона оказывалась непомерно вытянутой, а бедра еще шире, чем в 
действительности, хотя
поистине они были и так непомерно широки. Они изображали фараона так, как по 
моему
представлению мог бы сделать только ярый ненавистник. Но сами они были в 
восторге от своих
успехов как в скульптуре, так и в живописи и заявляли:
– Воистину так еще не изображали и не ваяли! Это сама жизнь!
Но я говорил своему другу Тутмесу:
– Фараон Эхнатон поднял тебя из грязи и возвысил до себя, сделав своим другом. 
Почему
же ты изображаешь его так, словно люто ненавидишь его, почему оплевываешь его 
ложе и
предаешь его дружбу?
Тутмес отвечал:
– Не мешайся в дела, в которых не смыслишь, Синухе! Может, я и ненавижу его, но
гораздо меньше, чем себя. Огонь творца сжигает меня, и никогда еще руки мои не 
были столь
искусны. Быть может, неудовлетворенный и ненавидящий себя способен создать 
большее, чем
благостный и всем довольный художник. Все цвета и формы я творю из себя и все
многообразие тоже, и в каждой скульптуре я высекаю себя в камне на вечные 
времена. Из
людей ни один не подобен мне, я больше всех, и нет для меня непререкаемых 
законов и
запретов – мое искусство выше законов, и сам я, творец, больше бог, чем 
человек! Создавая
цвета и формы, я соперничаю с его Атоном и побеждаю Атона, ибо все, что творит 
из себя
Атон, – гибнет, сотворенное же мною – остается жить вечно!
Впрочем, говоря это, он был пьян, ибо пил целый день, и я его простил: в лице 
Тутмеса
была мука и взгляд его был взглядом несчастного человека.
Так шло время. Собрали с полей урожай, поднялись и разлились воды, потом начали
спадать, потом наступила зима, а с ней на египетскую землю пришел голод, и уже 
никто не
знал, какое несчастье родит завтрашний день. В начале зимы Ахетатона достигла 
весть о том,
что Азиру открыл для хеттов многие сирийские города и что хеттские боевые 
колесницы
пересекли Синайскую пустыню и напали на Танис, опустошив вокруг плодородные 
нижние
земли вплоть до реки.
2