а должна стать полной. К тому же пройдет время,
 я буду
стара, безобразна, толста, надоем тебе, и ты начнешь ненавидеть меня за свои 
лишения, виной
которым буду я. Нет, этого я совсем не хочу, уж лучше мне потерять тебя, чем 
пережить такое.
– Ты мой дом и моя родина, Мерит, – сказал я. – Ты хлеб в моих руках и вино для 
моих
уст, и сама знаешь, что это так. Ты единственный человек в мире, с которым я не 
чувствую
одиночества, и поэтому я люблю тебя.
– Именно, – ответила Мерит с горечью, – я именно мягкое ложе для твоего 
одиночества,
если не изношенный тюфяк под тобой. Но пусть так – так должно быть, и я не хочу 
ничего
иного. Поэтому я не стану поверять тебе свою тайну, которая снедает мое сердце 
и которую
тебе, быть может, следовало знать. Но я сохраню ее, хотя в своей слабости уже 
собиралась
открыть ее тебе. Я сохраню ее только ради тебя, Синухе, только ради тебя!
Так она не открыла мне своей тайны, потому что была более гордой, чем я, и, 
наверное,
более одинокой, хотя тогда я не понимал этого, думая только о себе. Полагаю, 
что так
поступают все мужчины в любви, но это, разумеется, не может служить оправданием 
для меня.
И если они тешат себя мыслью, что заняты в любви кем-то еще, а не собой, то это 
их фантазии,
как и многое другое в мире, что тоже оказывается одной игрой воображения.
Вот так я отбыл из Фив и вернулся в Ахетатон, и во всем, о чем мне придется
рассказывать дальше, уже не будет ничего хорошего. Вот почему я так долго 
повествовал о
своей жизни в Фивах, хоть занимательного и достойного описания в ней было, 
наверное, совсем
немного. Я делал это для себя.
Свиток тринадцатый
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 299
ЦАРСТВО АТОНА НА ЗЕМЛЕ
1
Вернувшись в Ахетатон, я застал фараона Эхнатона совсем больным и нуждающимся в
моей помощи. Щеки его ввалились, на лице резко обозначились высокие скулы, а 
шея еще
вытянулась и больше не могла выдержать двойной тяжести венцов, возлагавшихся на 
голову
царя в торжественных случаях и оттягивавших ее теперь назад. Бедра фараона 
раздались
вширь, но ноги были тонки, как прутья, глаза опухли от постоянной головной боли 
и были
окружены фиолетовыми тенями. Он не смотрел больше в глаза людям: взгляд его 
блуждал в
иных пределах, и часто он забывал ради своего бога тех, с кем только что 
говорил. Головные
боли ужесточились из-за его привычки прогуливаться под палящим полуденным 
солнцем без
царского головного убора и без балдахина, подставляя обнаженную голову под 
благословенные
лучи своего бога. Но лучи Атона не были благословенны для него, они отравляли 
его, он
бредил, и его посещали жуткие видения. Его бог был, видно, похож на него самого,
 раздавая
добро и любовь слишком щедрою рукой, слишком внезапно и обильно, принуждая и 
неволя,
так что добро оборачивалось злом, а любовь сеяла вокруг разрушения.
Но в моменты просветлений, когда я прикладывал к голове фараона холодные 
примочки и
умерял его боли смягчающими снадобьями, его глаза, устремленные на меня, были 
полны
такой горечи и скорби, словно невыразимое разочарование тайно овладело его 
душой; его
взгляд проникал прямо в мое сердце. И я снова любил его в его слабости и готов 
был
пожертвовать многим, чтобы избавить его от этого разочарования. Он говорил мне:
– Возможно ли, Синухе, чтобы мои видения были ложью и происходили лишь от
болезненности моей головы? Если это так, жизнь много страшнее, чем я мог 
предположить, и
миром правит не добро, но безначальное и бесконечное зло. Но ведь этого не 
может быть, мои
видения должны быть истинными. Ты слышишь, непреклонный Синухе? Мои видения 
должны
быть истинными, пусть Его солнце и не озаряет более мое сердце и друзья 
оплевывают мое
ложе. Но ведь я