казывали мне, что ты искусно производишь такие удаления и 
совершаешь их на
радость себе и даме.
Ее розовые груди были пышными и поистине достойными любования, но ее речи и
манера держаться свидетельствовали о том, что фиванская горячка захватила и ее; 
кроме того, у
меня не было желания взламывать запечатанный фараонов сосуд. Поэтому я только с
сожалением ответил, что не захватил с собой лекарскую шкатулку, и поспешил 
прочь от нее,
ибо предосторожность всегда предпочтительна, да и Мерит была вожделеннее для 
моего тела,
чем все вавилонские княжны вместе взятые. Однако встреча с ней помогла мне 
увидеть Фивы и
Золотой дворец глазами чужеземца, и я осознал, сколь велика испорченность 
дворцовых
нравов, если княжна так скоро развратилась и научилась ребячески подражать 
самым дурным
египетским повадкам. Вот почему я и рассказываю об этом. Должен признаться, что 
я
испытывал сожаление, удаляясь от княжны, но проистекало оно от расставания с 
нею или от
моих горестных размышлений – сказать не берусь. Во всяком случае, мне было 
легче покидать
дворец после встречи с княжной, чем если бы я уходил, унося в сердце лишь 
занозу,
оставленную словами Эйе.
Мне следует еще рассказать, что во время моего пребывания в Фивах меня посетил 
жрец
Херихор, прибывший однажды поздним темным вечером к моему дому в паланкине. Он
напомнил мне о нашем предыдущем свидании и обо всем, что было между нами, и 
сказал:
– Синухе, помни о своем обещании! Хоть и далеко умчал ладью стремительный поток,
 ты
еще можешь успеть вскочить на нее, если пожелаешь!
– Я не помню, чтобы обещал тебе что-либо, – возразил я с достоинством.
Но он улыбнулся многомудрой улыбкой, беспечно вертя на большом пальце священный
перстень Амона, и лицо его лоснилось от жертвенного масла; он ответил:
– Быть может, твой разум не давал обещаний, но сердце твое обещало мне, пусть и 
в тайне
от тебя самого. Однако, разуму следует поспешить, чтобы достичь согласия с 
сердцем, ибо
нынешней зимой в землю Кемет придет голод, а за ним по пятам явятся болезни и 
прольется
кровь! Даже мудрейший из мудрых тогда не будет знать, что еще случится!
– В половодье воде легко разлиться. – заметил я, – но поток вздувается и сносит 
все
запруды. Быть может, вызванный тобой разлив смоет и тебя с дороги, Херихор, 
тебя и твоих
жрецов, и я не знаю, огорчусь ли я, когда это случится. Великое наводнение 
может причинить
немало вреда, но, спадая, вода оставляет неизмеримо больший, чем обычно, слой 
плодородного
ила, и урожай оказывается стократным!
Херихор не рассердился, но, сохраняя мудрую снисходительность, ответил:
– Ты полагаешь себя умудренным, Синухе, и выражаешься витиевато, но сравнение 
твое
ложно. Я, пожалуй, сказал бы, что во тьме выковывается меч, и ты видишь снопы 
огненных
искр, разлетающиеся от клинка. Куется меч, и куют его фараоново безумие и 
неистовость
«крестов», да еще голод, болезни и кровь, и, когда выкуют, он вонзится в самое 
сердце Египта.
Если пронзают сердце человека, он падает наземь и остается недвижной добычей 
червей,
которые поедают его тело и жиреют. Желаешь ли ты и Египет отдать во власть 
червям, Синухе?
Итак, наводнение ли, меч ли – суть одна. И ладья мчится вперед, набирая 
скорость, но ты,
Синухе, еще можешь успеть запрыгнуть в нее, если захочешь. Не захочешь – 
окажешься в воде
и утонешь. Также утонешь, если прыгнешь чересчур поздно. А ты прыгнешь, Синухе, 
уверяю
тебя – уж настолько-то я могу читать в человеческом сердце!
На это я только ответил:
– Никто не знает, что родит завтрашний день.
Он считал меня слабым, но ведь и он не догадывался, что в моих жилах текла, 
быть
может, царская кровь. И именно она заставляла меня поступать так, как я 
поступал, чего я сам
не мог ни понять, ни объяснить.