великую славу. И я, право, не знаю, Синухе, 
как смогу
рассказать тебе все, потому что боюсь ранить твое сердце!
Она перебирала пальцами и была в большом волнении, даже ее черные глазки 
смотрели в
сторону, так что я испугался не на шутку и вообразил – это было единственное, 
что мне пришло
в голову, – что она в своем скудоумии собирается уверить меня, что ждет от меня 
ребенка, хотя
воистину таких дел я с ней не имел. Но тут она зарыдала и, вцепившись мне в 
руку,
проговорила:
– Синухе, Синухе, возлюбленный друг мой, я слабая женщина, и тебе не следовало
оставлять меня одну! Не знаю, сможешь ли ты, будучи таким верным и мужественным,
 понять
меня, но я надеюсь, что поймешь. Знай, что в твое отсутствие другой мужчина 
страстно
возжелал меня, и я не устояла!
Она горько рыдала, но не переставала похлопывать мою щеку, чтобы утешить меня. 
Она
продолжала:
– В общем он не так уж плох, и мне он нравится, но с тобой его несравнить, он 
сильный,
как бык, бьет меня и дерет за уши. Поэтому умоляю тебя, Синухе, уходи, чтобы он 
не увидел
тебя со мной, иначе он жестоко побьет меня, а я бы этого не хотела, хотя, 
признаюсь, боль,
которую он доставляет, мне очень приятна. Прости меня, Синухе, если этим я 
наношу рану
твоему сердцу, но я боюсь дольше находиться здесь, в твоем обществе.
И она боязливо взглянула на меня, ожидая, вероятно, что я тоже ее стукну. 
Облегчение,
которое я испытал, было столь велико, что мне впору было смеяться и прыгать от 
радости, но я
постарался изобразить грусть и сказал:
– Прекрасная Мехунефер, желаю тебе счастья, ибо твое счастье – это мое счастье. 
Но
знай, что твой облик навсегда останется в моем сердце и что я никогда не забуду 
тебя!
Это было сущей правдой, я был уверен, что вовек не забуду эту ужасную женщину. 
Она
же очень растрогалась и снова стала похлопывать меня по щекам своими 
сморщенными
лапками, и думаю, что не преминула бы наградить меня страстным поцелуем, если 
бы не
боялась своего возлюбленного. Наконец она сказала:
– Синухе, под влиянием вина и своего горя я, должно быть, наговорила много 
странного в
ту ночь, когда умерла Великая царица-мать, теперь я уже не помню всего, что 
говорила, и
надеюсь, что ты тоже забыл об этом. Но если кое-что задержалось в твоей памяти, 
то знай, все
мои слова – сплошная ложь и что это вино говорило моими устами. Великая 
царица-мать была
доброй и почтенной женщиной, и мы каждый день приносим жертвы и говорим о ней 
только
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 295
хорошее, особенно с тех пор, как ее Ка является в садовых покоях и восседает 
иногда ночью на
царском престоле в тронном зале с привязанной царской бородкой!
Вот так снова, в который раз, все смешалось у меня в голове, потому что и в 
самом деле
Мехунефер могла наврать мне и сочинить все эти истории из хвастовства, 
опьяненная вином.
Но тут, оборвав речь на полуслове, Мехунефер взвизгнула, отпрыгнула от меня и 
кинулась с
изъявлениями бурного восторга к приближавшемуся по коридору сарданскому воину в 
чине
младшего военачальника. Он был высоченного роста и непомерной толщины, с 
красными от
пива глазами, сверкающими, как у быка, и ручищами как лопаты. Плеткой, 
оправленной в
блестящую медь, он огрел Мехунефер по спине, а потом, тряхнув за загривок, 
проговорил:
– Клянусь Сетом и всеми злыми духами! Так и норовишь улизнуть к какому-нибудь
мужику, старая говяжья туша!
Из чего я заключил, что это и есть возлюбленный Мехунефер, о котором она 
говорила, и
поспешил удалиться, потому что он воистину был могуч и устрашал своим видом.
В женских покоях дворца я посетил вавилонскую княжну, совершившую с фараоном
Эхнатоном обряд разбивания кувши