ажду власти, и вот я потерял свободу. А теперь, когда она 
умерла, она
преследует меня во сне, и ее Ка бесконечно много раз являлась в садовых покоях 
и в тронном
зале. Нет, Синухе, единожды изведав вкус власти, человек алчет ее все больше и 
больше, и эта
жажда ужаснее любой другой, но ее удовлетворение сулит сладострастное 
блаженство, не
сравнимое ни с чем на свете! Благодари свою счастливую судьбу, что тебе, Синухе,
 не
пришлось изведать ее! Воистину, если бы я был властелином египетских земель, я 
бы знал
способы успокоить народ и восстановить прежний порядок! Власть фараона стала бы
невиданно могущественной: она опиралась бы равно на Амона и на Атона, которым 
бы
ревностно служили, и на их соперничество между собой. Для Атона, конечно, 
пришлось бы
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 293
придумать какое-то изображение, чтобы народ мог понять его и уяснить, что он 
ничем не
отличается от других богов. Ибо в этом фараон Эхнатон впал в великое 
заблуждение и исказил
мое учение и мои мысли, которые я вложил в него в пору его детства. А ты ведь, 
Синухе,
знаешь, как поступает врач, когда больной становится буйным и впадает в 
неистовство, когда
его невозможно успокоить? Разве не берется лекарь за нож и не прободает рогом 
затылок
больного, пуская ему кровь, пока тот не успокаивается? Воистину, если б власть 
была в моих
руках, я бы выпустил сколько-то крови и утихомирил людские страсти!
Я по-прежнему не был склонен пускаться в рассуждения о премудростях врачебной
науки, ибо не мог уврачевать его невежество в этих делах. Поэтому я только 
повторил свой
вопрос:
– Так ты выбрал ему преемника, жрец Эйе?
Он пришел в сильное беспокойство, воздел, защищаясь, руки и поспешно ответил:
– Да минует меня сие! Я не предатель царства, я верен царю – ты знаешь! И если 
я порой
советусь с жрецами, то только для его блага и для укрепления его могущества. Но 
у мудрого в
колчане много стрел, ибо нельзя положиться лишь на одну-единственную. Вот 
почему я,
пожалуй, невзначай укажу тебе, что Сакара еще мальчик, а Великая царственная 
супруга Тейя
все еще восседает по ночам на царском троне и носит на своем лице накладную 
царскую
бородку. А я, как тебе известно, отец Нефертити, и моя кровь, стала быть, не 
чужая в палатах
властителя. Больше я ничего не скажу об этом, довольно и того, что я сказал и 
что может
послужить тебе на пользу. Ибо, как я слышал, у тебя близкие и дружеские 
отношения с этим
тщеславным спесивцем, с Хоремхебом. Но ведь он удерживается только на остриях 
копий, а
такое седалище чрезвычайно неудобно, и с него легко вдруг слететь, по пути 
размозжив себе
голову о камень. Только царская кровь может восседать на двойном троне, и она 
пребывает в
Золотом дворце священной из века в век, увенчанная двойным венцом. И эта кровь 
может
править в обличьи царицы, если у фараона нет сыновей.
Я ужаснулся его словам и спросил:
– Не хочешь ли ты сказать, что Хоремхеб, мой друг Хоремхеб, с вожделением 
устремил
свой взор на красный и белый венцы?! Это безумная мысль, и тебя, должно быть, 
укусила
бешеная собака, раз ты такое говоришь! Ты ведь сам знаешь, что он рожден на 
навозе и пришел
в Золотой дворец в сером рубище на плечах!
Но Эйе смотрел на меня, и его темное отекшее лицо было угрюмо, а запавшие глаза 
под
широкими бровями глядели недоверчиво, когда он ответил:
– Кто прочтет в сердце человека? Жажда власти – самая великая страсть в нем. Но 
если он
осмелится возмечтать о ней, я быстро сброшу его с высот на землю!
Он отпустил меня, и в моей голове тотчас словно пчелы начали роиться и путаться 
мысли,
и я забыл, что мне нужно оглядываться по сторонам, и шел по переходам, не 
замечая ничего
вокруг, потому ч