| |
пойдет речь дальше, не будет уже ничего
хорошего. Поэтому я
лучше поведаю о посещении Золотого дворца, что было сделано мною по приказу
фараона и
чего я из-за Мехунефер безмерно страшился. Я шмыгнул туда мимо стражников и
придворных,
как проскакивает в кустарнике заяц, боящийся кровожадного орла. Во дворце я
встретил
Носителя жезла царя – Эйе, который выглядел очень мрачным и озабоченным и
откровенно
сказал мне:
– Синухе, у меня все выскальзывает из рук, и боюсь, что завтрашний день хуже
нынешнего. Постарайся урезонить фараона, если сможешь, а если не сможешь, дай
ему
какое-нибудь одурманивающее снадобье, чтобы он забылся и сон пришел к нему!
Каждый его
новый приказ безумнее предыдущего, я боюсь, что он совсем перестал понимать,
что
происходит вокруг. Воистину вкус власти горек для моей гортани, к тому же этот
проклятый
Хоремхеб строит козни против меня и останавливает в Мемфисе грузы с зерном,
которые я
отправляю в Сирию по условию мирного соглашения за золото. Хоремхеб наглеет с
каждым
днем, он вообще не выполняет моих распоряжений, правит в Мемфисе словно
наместник
фараона, хотя отлично знает, что наместник здесь я. Воистину царский жезл скоро
будет
бессилен в моих руках, а моя плетка бездейственна, потому что фараон запретил
казнить и даже
подвергать преступников наказанию палками! Как он предполагает воспитывать в
народе
уважение к законам, если ворам нельзя будет отрубать руку в назидание другим и
никому
нельзя отрезать нос или уши, – этого я понять не могу! Так поступали всегда и
во все времена,
так следует поступать и впредь, чтобы сохранить уважение к законам. Но о каком
уважении
может идти речь, если законы меняются каждый день по прихоти фараона, и
папирусные
свитки истончаются перед моим седалищем верховного правителя и в них появляются
дырки от
бесконечных подчисток и исправлений!
С горечью он продолжал жаловаться:
– Жрецы Амона вьются как мухи вокруг меня, но они все же разумные люди,
почитающие
добрые обычаи. Они готовы жить в мире и заключить соглашение на приемлемых
условиях,
позволив Атону властвовать наравне с Амоном, ибо их страшит, что народ не
почитает больше
никаких богов и живет словно в последний день, говоря: «Будем есть и пить,
потому что завтра
мы умрем, а после смерти нас ничего не ждет!». Поверь, Синухе, все это кончится
ужасающим
образом, если фараон не образумится! Нам, быть может, придется без его согласия
вскрывать
ему голову, и тогда без твоей помощи не обойтись, Синухе! Тебе отнюдь не надо
бояться своей
ответственности царского лекаря, другие разделят ее с тобой. Я уже собрал
множество
свидетельств из фиванского Дома Жизни от лекарей по головным болезням и от
вскрывателей,
все они в один голос подтверждают, что недуг фараона Эхнатона зашел так далеко,
что
единственное средство, которое избавит его от головных болей, – сделанное на
месте вскрытие
черепа. К тому же чресла фараона непомерно раздаются и распухают, теряя всякую
форму, как
тебе известно, так что скоро ему станет трудно передвигаться. Многие сведущие
врачи
предполагают, что его раздувает вода, подымаясь в его голову, и ее можно будет
откачать при
вскрытии.
Я отнюдь не был расположен обсуждать с ним тонкости врачебной науки, поэтому
насмешливо спросил:
– И что, «рога» уже выбрали ему преемника? Или ты сам выбрал, жрец Эйе?
Он насупился и, воздев руки, ответил:
– Лучше мне было оставаться жрецом и спокойно жить в Гелиополе, собирая
пчелиный
мед и умащая лицо священным маслом. Но проклятая баба притащила меня сюда и
влила в мою
кровь эту отраву –
|
|
