– Попробовал бы ты разок палок по спине, так бы не говорил! – Потом они 
добавили: –
Мы любим тебя, Синухе, за то что ты простая душа и лечишь нас без всякой платы. 
Поэтому
можешь приходить к нам в гавань, мы спрячем тебя в пустой корзине и спасем тебе 
жизнь,
когда начнется великий шакалий гон. Думаем, что начнется он очень скоро, потому 
что меры
наши скуднее скудных, масло горчит все сильнее и терять нам больше нечего!
Меня, однако, никто пока еще не смел задевать, ибо я был все-таки царским 
лекарем и
самый беднейший гаванский люд знал меня и слышал о моих делах. Поэтому ни 
крестов, ни
непристойных картинок на моем доме не появлялось и никто не подбрасывал падаль 
в мой
двор, даже пьяные дебоширы обходили его стороной, когда таскались гурьбой по 
ночным
улицам, выкликая имя Амона, чтобы позлить стражников. Так или иначе, но 
почитание всякого
носящего знаки царского отличия было глубоко в крови у народа, как ни старались 
жрецы
уверить его, что фараон Эхнатон – незаконный царь.
Но вот одним жарким днем маленький Тот вернулся с прогулки истрепанный и 
побитый,
из его носа текла кровь, а один зуб был выбит, что, впрочем, ему не очень 
повредило, потому
что как раз в это время у него менялись зубы и рот его выглядел очень потешно. 
Тот
всхлипывал, хотя старался держаться молодцом, но Мути пришла в ужас и от 
негодования и
злости даже расплакалась, пока умывала его. После чего, не в силах больше 
сдерживать себя,
она схватила своей сухонькой ручкой валек для стирки и ринулась к двери с 
криком:
– Амон или Атон, но эти щенки вязальщика мне ответят!
И прежде чем я успел остановить ее, она исчезла. А вскоре с улицы донеслись
мальчишечьи вопли, ругань мужчины и крики о помощи. Мы с Тотом боязливо 
выглянули за
дверь и увидели Мути, именем Атона расправлявшуюся со всеми пятью сыновьями 
вязальщика
тростника, с его женой и с ним самим, тщетно закрывавшим руками голову, в то 
время как из
носа у него сочилась кровь.
Закончив расправу, Мути возвратилась в дом, еще тяжело дыша от негодования, а 
когда я
попытался успокоить ее и объяснить, что вражда порождает лишь вражду, а мщение 
вспахивает
поле для мщения, она едва не побила вальком и меня. Однако, по мере того как 
проходил день,
совесть начала мучить ее, и, сложив в корзину медовые пирожки, жбан пива и 
ношеное платье,
она __________отправилась к вязальщику тростника – мириться с ним и его 
семейством, заявив ему при
этом:
– Держи своих мальчишек построже, как я держу своего, то есть мальчика моего
господина. Не годится добрым соседям мутузить друг друга из-за рогов или 
крестов, тем более
что я-то покажу задницу любому богу, из-за которого моему мальчику поставят 
синяк или
пустят кровь из носа!
После этого происшествия вязальщик стал относиться к Мути с величайшим 
почтением и
носил подаренные ею вещи по праздникам, а его сыновья сделались приятелями Тота,

частенько заглядывали к нам на кухню за сладким пирожком и все вместе дрались с
отпрысками «рогов» и «крестов», если те забредали на нашу улицу с недобрыми 
намерениями.
Тот сражался рядом с ними, так что сам Сет не мог бы уже разобраться, кто он – 
«рог» или
«крест». Но мое сердце трепетало теперь всякий раз, как Тот шел играть на улицу.
 Ибо я не
хотел останавливать его: он должен был научиться стоять за себя и получать свою 
меру полной.
И все же я повторял ему всякий день:
– Слово сильнее кулака, Тот. А знание сильнее невежества, поверь мне.
5
Мне остается рассказать совсем немного о своей жизни в Фивах, но я хочу 
продлить этот
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 292
рассказ, потому что в том, о чем