| |
золотом, которое не сможем прибрать к рукам
мы с тобой,
мой господин!
Скоро, однако, я забыл и о зерне, и о голоде, грозящем Египту, и о будущем,
скрытом во
мраке, который придет на смену последнему кровавому закату над Ахетатоном, – я
смотрел в
глаза Мерит, и сердце мое упивалось ее красою, она была сладким вином для моих
уст и
бальзамом для моих волос. Мы оставили Каптаха, и она постелила свою постель для
меня. И я
без сердечного стеснения мог назвать ее теперь своею сестрой, хоть прежде думал,
что ни
одной женщине не смогу сказать этих слов. Но после всей горячки молодости,
после обманов и
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 288
разочарований, дружба Мерит была хлебом и вином, насыщающим голод и утоляющим
жажду,
и прикосновение ее губ пьянило меня больше, чем все вина гор и долин вместе
взятые. Насытив
мой голод и утолив мою жажду, она взяла мои руки в свои, и в ночной темноте я
чувствовал ее
дыхание у себя на шее, мы говорили с ней, так что в сердце у меня не осталось
ничего тайного
и я говорил не лукавя и не обманывая. Ее же сердце хранило тайну, хотя я и не
догадывался об
этом. Но так, видно, судили звезды еще до моего рождения, и поэтому я не стану
с запоздалой
горечью корить ее память.
Вот так я был опьянен любовью и чувствовал, что мужественность моя окрепла:
ведь
молодость – пора многих заблуждений, юная любовь полна грусти, потому что не
знает себя и
не знает собственной силы, она думает, что сила – нечто само собой разумеющееся,
не
догадываясь, что год от года та убывает и плоть мужчины слабеет к старости. И
все же в дни
своего заката я пою хвалу юным годам, ибо, быть может, голод лучше насыщения, а
жажда
будоражит человека сильнее, чем допьяна утоленное сердце. Но в ту пору в Фивах
мне
представлялось, что по сравнению с молодостью моя мужественность окрепла. Может
быть, это
тоже было заблуждением, видимостью, которой обманщица-жизнь пленяет
человеческий взор.
Эта видимость делала все в моих глазах прекрасным, и я никому на свете не желал
зла, но всем
только добро. Лежа рядом с Мерит, я не чувствовал себя чужим в мире, в ее
объятиях был мой
дом, и ее поцелуи развеивали мое одиночество. И все же это было еще одним
заблуждением,
которое мне суждено было пережить, чтобы мера моя стала полной.
В «Крокодильем хвосте» я снова увидел маленького Тота, и при виде него на
сердце у
меня потеплело. Он обвил своими ручками мою шею и назвал меня «папа», так что я
не мог не
растрогаться его памятливости. Мерит сказала, что его мать умерла и она взяла
его к себе –
ведь она носила его на обрезание и обязана, по обычаю, заботиться о нем, если
собственные его
родители не могут этого сделать. Тот отлично освоился в «Крокодильем хвосте», и
завсегдатаи
этого заведения баловали его, носили ему подарки и игрушки, чтобы сделать
приятное Мерит.
Мне тоже он очень нравился, и, пока я был в Фивах, я брал его к себе, в бывший
дом
плавильщика меди, что несказанно радовало Мути. А я смотрел, как он играет под
смоковницей, как возится и спорит с другими мальчишками на улице, я вспоминал
свое детство
в Фивах и завидовал Тоту. Он чувствовал себя здесь как дома и даже оставался у
меня на ночь,
а я для собственного удовольствия начал учить его, хоть он еще был мал, чтобы
идти в школу.
Я нашел, что он очень смышленный: он быстро освоил письменые знаки и рисунки,
так что я
твердо решил определить его в лучшую школу, где учились дети фиванской знати.
Мерит была
счастлива, когда я сказал ей об этом. Что касается Мути, то она не уставала
печь для него
медовые пирожки и рассказывать ему сказки – ведь ее мечта сбылась: в доме был
сын, но не
было жены, которая н
|
|
