ить все народы. После плавания с вавилонским посланником я вознесся 
от сознания
своей мудрости, хотя теперь, когда пелена спала с моих глаз, я понимал, что 
мудрость посла и
вся мудрость Вавилона суть земные мудрости и значение их воистину бренно.
Ведь печень овна не поведала им о божественном в человеке, по ней они 
вычитывали о
делах людей, их успехах, браках, числе детей и людских преступлениях – но в 
сердце человека
они читать не могли. Звезды путешествовали по небосклону в соответствии с их 
точнейшими
вычислениями и послушно опускались в угодных им местах, так что по звездам они 
читали о
будущем урожае и разливе, о годах царствования и о падениях царств, но о 
божественном в
человеке они не могли прочесть по звездам, и поэтому самое их умение не было 
божественным.
Все эти размышления во время плавания вверх по реке сбили с меня спесь, и я 
смиренно
склонил голову перед божественным, жившим во мне и во всяком человеке, чему 
фараон
Эхнатон дал имя Атон, назвав единым богом. Увы, во мне не было ни воли фараона, 
ни его
мужества. Поэтому я смиренно склонял голову перед непостижимостью собственного 
сердца и
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 284
готов был признать, что божеств в мире столько же, сколько человеческих сердец. 
Хоть знал,
что есть на свете люди, во все дни своей жизни, от рождения до могилы, ни разу 
не ощутившие
присутствия божественного в своем сердце. Но бог не был знанием или пониманием, 
он был
больше того и другого.
Вот так я верил желаемому и сердечно радовался, ощущая себя добродетельным
человеком, лучшим, чем многие другие. Если уж быть честным и точно следовать 
правде, то я
должен буду признать, что в глубине сердца чувствовал себя более добродетельным,
 чем
фараон Эхнатон, – ведь я никому не причинил зла умышленно и никому не навязывал 
свою
веру, а в молодые годы еще и лечил бедный люд без всякого вознаграждения. 
Путешествуя же
вверх по реке и причаливая по вечерам к берегу для ночевок, я всюду видел следы,
 оставленные
богом фараона Эхнатона. Хотя была самая пора сева, половина полей оставалась 
невозделанной
и незасеянной из-за нехватки семян, сорняки и осот лезли из земли, а 
непрочищенные каналы
были забиты илом, осевшим после разлива.
Амон властвовал над сердцами людей, изгоняя новопоселенцев с бывших своих 
земель и
предавая проклятию заодно и поля фараона, так что рабы и вольные хлебопашцы 
бежали
отсюда в город, страшась Амонова проклятия. Но некоторая часть земледельцев все 
же
осталась, и они жили в своих хижинах, запуганные и ожесточенные. Я говорил им:
– Безумцы__________! Почему вы не возделываете и не засеваете свои поля? Ведь 
вы же умрете от
голода этой зимой!
Но они смотрели на меня с ненавистью, потому что на мне было тонкое платье, и
отвечали:
– Зачем нам сеять – хлеб на наших полях проклят и убивает едящих его, как убило 
наших
детей то окропленное зерно.
Столь далек был Ахетатон он настоящей жизни, что только теперь я впервые 
услышал о
смерти детей от крапчатого зерна! Никогда прежде мне не приходилось слышать о 
таком
странном заболевании, но оно передавалось от ребенка к ребенку; их животы 
раздувались, и
дети умирали с жалобными стонами, так что врачи не могли помочь им, как не 
могли помочь
колдуны, к которым, по обычаю, обращались жители селений. Все же я предполагаю, 
что
болезнь проистекала не от зерна, а от речной воды, принесшей во время разлива 
всевозможные
зимние хвори, хотя странность именно этого заболевания была в том, что оно не 
поражало
взрослых – только детей. Но, глядя на этих взрослых, не осмеливающихся засеять 
поле и
предпочитающих голодную