| |
л бедный и простой люд, ибо тайная власть
жрецов Амона
была велика, да и царская стража опасалась трогать их и смотрела на их дела
сквозь пальцы.
Так вражда рождала вражду, и беспокойство в Египте нарастало.
И вот для упрочения своего положения не имевший наследника фараон Эхнатон
надумал
выдать замуж двух старших дочерей, Меритатон и Анхсенатон, за сыновей знатных и
преданных ему вельмож. Меритатон по его велению разбила кувшин с юношей по
имени
Сакара, носившем звание Царского чашника в Золотом дворце, в котором он провел
все годы
своей жизни, будучи ревностным последователем Атона. Это был впечатлительный
пятнадцатилетний отрок, как и фараон грезивший наяву, слабовольный и во всем
покорный
сильной руке фараона, почему и был особенно любим им. За это он был увенчан
царским
венцом и назначен преемником фараона Эхнатона, отчаявшегося уже иметь
собственного сына.
Что касается Анхсенатон, то она разбила кувшин с десятилетним мальчиком по
имени
Тут, носившим пышные титулы Смотрителя царских конюшен и Попечителя царских
строительных работ и царских каменоломен. Он был худощав и болезненен, играл в
куклы,
любил сласти и был чрезвычайно послушным и понятливым ребенком. Никаких дурных
наклонностей у него не было, как, быть может, не было и особых добродетелей. Он
верил
всему, что ему говорили, а потом повторял слово в слово то, что слышал от
своего последнего
собеседника. Оба эти мальчика были из знатных и благородных египетских семей, и,
выдавая за
них своих дочерей, фараон Эхнатон думал прочнее привязать к себе и к Атону
представителей
этих могущественных старинных родов. К тому же сами мальчики были ему по душе,
ибо не
имели собственной воли – в своей неистовости фараон Эхнатон не мог потерпеть
непослушания и возражений, не желал он также прислушиваться и к своим
советникам.
Внешне все продолжалось по-прежнему. Однако смерть царевны и ее собачки и
покушение на жизнь фараона были дурными предзнаменованиями, хотя самым грозным
знаком
было то, что фараон замкнул свой слух для всех земных голосов и прислушивался
теперь
только к себе. От этого жизнь в Ахетатоне стала тяжелее, улицы затихли, смех
звучал реже, и
люди разговаривали приглушенными голосами, словно скрытая боязнь была разлита в
воздухе
Небесного города. Бывало, что среди работы я вдруг замирал, слыша мерное
падение капель в
водяных часах, и, выглянув в окно, осознавал, что город мертвенно тих и не
слышно ни
голосов, ни стука повозок, ни птичьего щебета, ни криков слуг – лишь звук
капель,
отмеряющих безмерное время. И звуки эти казались в такие мгновения зловещими:
мнилось,
что отмеренный когда-то срок подходит к концу – сколько ни убеждал я себя, что
время
никогда не может закончиться, как никогда не остановится вода в водяных часах.
И вот уже
снова катились повозки мимо моего дома, качались разноцветные перья султанов на
головах
лошадей, и веселый грохот колес мешался с громкой болтовней слуг, ощипывающих
птицу на
кухонном дворе. Я успокаивался и думал, что дурное мне только померещилось.
Случались, впрочем, и холодно-ясные мгновения, когда я отчетливо сознавал, что
город
Ахетатон подобен красивой кожуре плода, чья мякоть источена и изъедена червями.
Червь
времени выел плоть и самое существо беззаботного его бытия, радость в Ахетатоне
погасла и
смех умолк. Поэтому сердце мое снова заныло, тоскуя по Фивам, и сразу явилось
множество
причин, побуждающих меня ехать, так что мне не пришлось их искать – сердце само
подсказывало их, одну за другой, и даже фараон Эхнатон не мог ничего возразить,
ввиду их
важности. Подобное присходило и с другими, искренно верившими, что они всем
сердцем
любят фараона, ибо многие теперь покидали Ахетатон: одни для надзора за своими
землями,
другие навестить родственников; кто уплывал в Мемфис, кто в Фивы. Большинство
возвращалось потом обратно в Ахе
|
|
