силы страха и тьмы. Он не мог заснуть даже 
после того, как
я дал ему успокоительное и снотворное питье. Он сказал:
– Ах Синухе, Синухе, это счастливейший день моей жизни, и сила во мне 
заставляет
трепетать мое тело. Взгляни, о взгляни! Множество образов ты сотворяешь из мощи 
своей, о
единый, – все города и селенья, пути по воде и по суше. Взоры людей 
устремляются ввысь на
тебя, когда ты, как солнце с небес, озаряешь все земли. Но вот ты скрываешься, 
люди, творенья
твои, смыкают глаза и спят крепким сном, не видя тебя – ведь ты скрылся! И 
тогда свет твой
незримо и ярко сияет лишь в сердце моем!
Он воспарил в этот свет, унесенный видением, сжигавшим его сердце, он 
прерывисто
переводил дух, словно сердце в его груди готово было разорваться, потом 
всхлипнул в упоении
и, воздев руки, с жаром пропел:
Нет никого, кто познал бы тебя в целом мире
только единый твой сын, царь Эхнатон.
В сердце его вековечно сияешь утром и в полдень,
вечерней зарей и в ночи.
Посвящаешь его одного ты в замысел свой,
поверишь ему свою силу.
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 279
Мир распростерт в длани твоей,
сотворенный тобою.
Ты восстаешь – и оживает вся жизнь,
скроешься – все умирает вокруг,
жизни мерило,
в тебе одном источник ее.
Вдохновенный жар его речей был столь велик, что, слушая его, я не смог бы 
уберечь свое
сердце от их колдовского воздействия, не будь я целителем и не отвечай я за его 
здоровье.
Поэтому я постарался успокоить его, взял его тонкое запястье своими пальцами и 
с немалой
тревогой стал считать удары его пульса, намного опережавшие мерное падение 
капель в
водяных часах; кровь также не отливала от его головы. Так проходила ночь, 
неспешно плыли
по небу звезды, и в огромном дворце царила мертвая тишина. Не спал только один 
фараон, а
вместе с ним бодрствовал и я, его врач.
Вдруг в дальних покоях завыла маленькая собачка. Она выла и скулила, и ее голос
проникал через все стены и стал наконец казаться воем шакала, предвещающим 
смерть.
Человеку эти звуки во всякое время внушают ужас, но особенно если они раздаются 
в темную
предрассветную пору, когда человек и животное ближе всего к смерти. Поэтому 
фараон
пробудился от своих видений, кровь сразу отхлынула от его головы, лицо стало
пепельно-серым и осунулось, а глаза помутились и воспалились. Бог вышел из него,
 и
возобладало человеческое естество со всеми переживаниями, страхами и любовью,
переполнявшими отцовское сердце. Тотчас фараон ринулся через все покои – а я 
следовал за
ним, освещая путь светильником, и так мы прибежали в комнату больной царевны 
Макетатон.
Опьяненные праздником, вином и угощением все слуги оставили ее одну и заснули
беспробудным сном. Только маленькая собачонка охраняла ее сон в изножье кровати,
 и когда
ночью царевна начала кашлять, ее изможденное тельце не выдержало приступа кашля,
 алая
кровь хлынула из ее легких на постель, а собачка ничем не могла помочь ей, 
только лизала ей
руки и лицо с бурной нежностью. Вот тогда она и начала скулить, предвещая 
смерть, ибо
собаки раньше людей угадывают ее приближение и чуют ее запах.
Маленькая царевна умерла на руках у отца, перед рассветом, и я бессилен был 
помочь ей
своим искусством. Она была второй по старшинству дочерью фараона, и ей успело 
исполниться
только десять лет.
Я проливал слезы над ее телом, ибо смерть ребенка неизмеримо печальнее смерти
взрослого, но отцовская скорбь фараона была поистине ужасна, и я боялся, что он 
умрет, ибо
всякому чувству отдавался он полнее и переживал глубже, чем обычные люди. 
Поэтому я
старался утешить его и говорил: