| |
ителям, дабы свет разогнал тьму, омрачающую их
души. Ой
говорил так долго и прекрасно, что египетские вельможи начали озабоченно
переминаться, а
чужеземные посланники не смели поднять глаз и встретиться взглядом, ибо из-за
его
поведения, противного обычаям, из-за его вдохновенной горячности, не
приличествующей его
сану, и слов, звучащих в их ушах горячечным бредом помешанного, все решили, что
он
безумен.
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 278
Но мое сердце, пока я слушал речь фараона, наполнялось горечью, и я ощущал свои
руки
и колени, обожженные кипящей смолой у стен Газы, раны на них еще не зажили. Я
думал о
том, что фараону легко произносить эти слова, потому что он не вдыхал зловоние
смердящих
трупов под стенами Газы, не слышал воя истязаемых женщин в шерстяных шатрах
Азиру. Ему
легко говорить, потому что он живет во лжи и обмане и дышит благоуханным
воздухом
Ахетатона, а его слух с утра до вечера ублажают жрецы, распевающие славословия
Атону. Ему
легко говорить, потому что перед ним носят тяжелые корзины с золотым песком и
машут
страусовыми перьями, а в то время народ едва таскает ноги, питаясь крапчатым
зерном, а дети
умирают от лихорадки и больных животов. Вот так, пока я слушал слова фараона,
очарование
Ахетатона померкло для меня и в моем сердце не осталось добрых чувств к фараону
– блеск и
богатство Египта, окружавшие его, в моих глазах были подобны не свету утренней
зари, а
полыханию заката, пламенеющему ярче пожара, ибо, спускаясь за западные горы в
предвечернюю пору, солнце разливает над миром алый свет гуще, чем на рассвете,
но свет этот
грозен, он сулит кровь и смерть.
Фараон Эхнатон говорил, а я смотрел холодными глазами на его приверженцев,
внимавших ему с открытыми ртами, раскрасневшихся, как и он, и верящих каждому
его слову.
Одна царица Нефертити взирала на него с бледным лицом, и взгляд ее был острее,
чем нож, и
горше, чем смерть. К празднеству тридцатилетья она надеялась наконец принести
сына, но
произвела на свет девочку, пятую по счету, от чего сознание ее помрачилось,
отчаяние затмило
в сердце чувство любви и она совсем охладела к царственному супругу, вменив ему
в вину все
беды, как это вообще свойственно женщинам. С тех пор они начали ссориться и
часто
обменивались запальчивыми и колкими словами, так что новые художники,
ревностные
поборники правды, как-то изобразили их метающими стрелы друг в друга, в шутку
пытаясь
таким способом уладить их размолвку – не понимая, сколь глубоко проникло
отчаяние в сердце
царицы Нефертити.
Но именно благодаря этому отчаянию она яснее, чем любой другой, видела, как
далеко
зашел фараон, преступив все границы дозволенного обычаем в своем исступленном
упоении
властью, и какой урон нанес своему достоинству этой речью. Она вовсе не стала
скрывать
своего понимания от фараона Эхнатона, когда они вернулись во дворец, и он, все
еще
разгоряченный, не в силах успокоиться, расхаживал, сжимая руки и возводя очи к
небу, словно
провидя сквозь расписной потолок своего Атона во всем его блеске. Однако фараон
Эхнатон не
стал ее слушать, хоть она и говорила, как умеют это делать женщины, и ее слова
кусали словно
туча злых мух, но фараон обитал в блаженном вертограде снов и сам все пуще
распалял себя,
пока не привел в совершенное исступление, так что и врач был бессилен успокоить
его. Он не
мог даже улежать на постели, сон не шел к нему, и он расхаживал взад и вперед,
беспрестанно
твердя об Атоне, лицезрея свет и судорожно вздымая руки в твердой уверенности,
что в его
власти избавить мир от колдовско
|
|
