жних, коим я уже подвергался в этом путешествии. Когда я со 
своими
провожатыми, размахивавшими пальмовыми ветвями над головой и громко вопившими о 
мире,
приблизились к воротам Газы, египетские защитники города, подпустив нас 
вплотную, начали
сыпать стрелы и метать копья, а из их камнеметов стали вылетать громадные камни,
 падавшие
на наши головы, так что я воистину уже прощался с жизнью. Безоружный воин Азиру,

державший предо мною щит, был убит стрелой, попавшей ему в горло, и рухнул на 
землю,
обливаясь кровью, в то время как его товарищи бросились бежать. Но от страха 
мои ноги
отказались повиноваться мне, я весь скорчился и свернулся под щитом, как 
черепаха, плача и
вопя самым жалостным образом. Видя, что стрелами им меня не достать из-за щита, 
египетские
воины стали из огромных кувшинов лить сверху кипящую смолу, и смоляной вал с 
шипением
начал подбираться ко мне по земле. На мое счастье, путь ему преградили 
несколько камней, так
что я отделался лишь ожогами на руках и коленях, которым вот уж точно не 
хватало только
ожогов!
Наблюдая за этим представлением, люди Азиру от хохота попадали на землю и 
катались,
держась за животы. Зрелище, должно быть, в самом деле было забавное, но мне 
было не до
смеха. Наконец египетский начальник велел затрубить в трубу – как видно, мои 
жалостные
вопли смягчили души египтян и они смилостивились надо мной, но отнюдь не 
открыли ворота,
чтобы впустить меня: они свесили со стены на веревке тростниковую корзину, в 
которую я
принужден был забраться вместе со своими табличками и пальмовой ветвью, и стали 
втягивать
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 275
меня наверх, на стену. Я так дрожал от страха, что корзина начала раскачиваться,
 а стена была
высокая – даже слишком высокая на мой взгляд! – и воины Азиру хохотали пуще 
прежнего,
глядя на меня, так что их смех за моей спиной рокотал, как морские волны, 
бьющиеся в бурю о
скалы.
За все это я гневно отчитал начальника гарнизона Газы, но он оказался угрюмым и
упрямым человеком, ответившим, что он навидался столько сирийских хитростей и 
трюков, что
не откроет ворота никому до тех пор, пока не получит на этот счет личного 
приказа Хоремхеба.
Не поверил он и в заключение мира, хоть я предъявил ему все глиняные таблички и 
говорил с
ним как уста фараона. Он был слишком прост и упрям. Но именно благодаря его 
простоте и
упрямству Египет по сю пору не лишился Газы, так что мне не следовало чересчур 
корить его.
А поглядев на сушащуюся на стене кожу, снятую с пленных сирийцев, я почел за 
лучшее
помалкивать и не раздражать его своими претензиями, хоть честь и достоинство 
мои сильно
пострадали из-за того, что меня втаскивали на стену подобным образом.
Из Газы я отплыл в Египет. На случай встречи с неприятельскими судами я велел 
поднять
на мачте царский вымпел, а также всевозможные флаги, знаменующие мирные 
намерения, так
что вся корабельная прислуга стала презирать меня и заявила, что корабль, так 
расписанный и
разукрашенный, скорее похож на распутную девку, чем на корабль! Но зато когда 
мы достигли
устья реки и стали подниматься вверх и люди собирались на берегах с пальмовыми 
ветвями,
славя наступивший мир и меня, потому что я был посланцем фараона и привез с 
собой мир, –
вот тогда и корабельщики стали взирать на меня с уважением и забыли о том, как 
меня
втаскивали в корзине на стену в Газе. А по прибытии в Мемфис я послал им много 
жбанов с
пивом и вином, так что тут уж наверняка этот досадный и не совместимый с моим
достоинством случай изгладился из их памяти.
Хоремхеб ознакомился с моими таб