иначе, но я люблю мир, люблю его больше войны 
и воюю
только ради славного и почетного мира. Поэтому я охотно заключу мир с фараоном, 
если он
обещает отдать мне Газу, которой он овладел хитростью и коварством, и 
разоружить
разбойничьи шайки пустыни, а также возместить мне зерном, маслом и золотом все 
убытки,
которые понесли сирийские города за время войны, ибо один Египет – ее зачинщик 
и виновник,
как тебе, должно быть, известно!
Он внимательно посмотрел на меня, улыбаясь и прикрывая рот ладонью. С 
возмущением
и горячностью я ответил:
– Азиру, разбойник, скотокрад и насильник! Разве ты не знаешь, что в каждой 
кузнице
Нижнего Царства куются наконечники для копий и что у Хоремхеба больше боевых 
колесниц,
чем в твоем лагере блох, и что они больно ужалят тебя, когда поспеет урожай? И 
Хоремхеб,
слава которого тебе, конечно, известна, плюнул мне под ноги, услышав от меня о 
мире, – это
только фараон ради своего бога не хочет проливать кровь! Так что я предлагаю 
тебе последнюю
возможность, Азиру! Газа останется Египту, с разбойниками разбирайся сам, 
потому что
Египет никак не отвечает за их поведение – твоя собственная жестокость 
заставила этих
сирийцев бежать в пустыню и вести с тобой войну, и это ваши внутренние дела. 
Кроме того, ты
должен будешь дать свободу всем егепетским пленникам, а египетским купцам 
возместить
убытки, которые те понесли в сирийских городах, и вернуть им их имущество.
Азиру возопил, разрывая на себе одежды и вцепляясь в свою бороду:
– Бешеная собака тебя укусила, Синухе! Ты бредишь! Газа должна отойти к Сирии,
египетские купцы пусть сами возмещают свои убытки, а пленников мы продадим как 
рабов –
так велит наш добрый обычай, что, правда, не мешает фараону купить им свободу, 
если у него
хватит золота для такого дела.
– Если ты заключишь мир, – ответил я, – ты сможешь обнести свои города высокими
неприступными стенами с мощными башнями, и никакие хетты не будут тебе страшны 
–
Египет поможет тебе в этом. Купцы твоих городов начнут богатеть, торгуя с 
Египтом
беспошлинно, и хетты не смогут помешать им, ибо у них нет судов. На твоей 
стороне будут все
выгоды, Азиру, если ты заключишь мир, – условия фараона более чем умеренны, и я 
не
уполномочен делать уступки.
Так мы беседовали и торговались о мире в тот раз, и потом день за днем, и 
многажды
Азиру рвал на себе одежды и посыпал пеплом голову, обзывая меня разбойником и 
проливая
слезы над горькой долей своего сына, которому суждено умереть нищим в канаве по 
милости
Египта. Однажды я в гневе покинул его шатер и потребовал себе носилки и 
сопровождение для
отправления в Газу, я даже сел в них, но тут Азиру призвал меня обратно. Думаю, 
что сам он,
как истинный сириец, наслаждался этой торговлей и уступками и день ото дня 
укреплялся в
мысли, что обжуливает меня, добиваясь моего согласия по тому или иному спорному 
пункту.
Он и не подозревал, что приказ фараона гласил купить мир любой ценой, даже 
ценой разорения
Египта!
Посему я не терял присутствия духа и добился на этих переговорах условий к 
вящей
выгоде фараона, тем более что время работало на меня – раздоры в лагере Азиру 
разгорались
все сильнее и каждый день кто-то из его людей уезжал в свой родной город, и он 
не мог этому
воспрепятствовать, ибо его власть была слишком шаткой. Вот так мы сумели 
продвинуться
столь далеко, что однажды он предъявил в качестве последнего условия следующее 
требование:
стены Газы должны быть снесены и он сам поставит там царя, впрочем, вместо царя 
можно
туда назначить какого-нибудь советника фараона, но так, чтобы и египетские и 
сирийские суда
могли входить в