| |
игрезились эти ужасы! При чем тут я, если ты
разбил
колени о камень в своем утомительном путешествии? И уж конечно я не стану сечь
своих
лучших людей из-за несчастного египтянина, а что касается посланцев фараона, то
их речи
подобно жужжанию мухи в моих ушах!
– Азиру! – сказал я. – Ты, который царствуешь над многими царями, должен
приказать
высечь хотя бы того человека, который бесстыдно колол меня копьем в мягкие
части пониже
спины, когда я бежал за повозкой. Высеки его, и я удовлетворюсь этим, ибо знай,
что я принес
мир в дар тебе и Сирии!
Азиру громко расхохотался, ударил себя кулаком в грудь и воскликнул:
– Что мне в том, пусть даже твой жалкий фараон станет как прах под моими ногами
и
будет умолять о мире! Однако речь твоя отчасти разумна, и, поскольку ты мой
друг и друг моей
жены и моего сына, я велю высечь того воина, который колол тебя копьем в зад,
поторапливая,
ибо это против наших добрых обычаев, а ты ведь знаешь, что я веду войну чистым
оружием и
из благородных побуждений.
Так я имел удовольствие наблюдать, как мой худший враг и истязатель был
подвергнут
наказанию перед всем собранным войском вблизи шатра Азиру, и никто из его
товарищей не
сожалел о нем, когда тот испускал вопли, все только разражались хохотом и
показывали на него
пальцами – ведь это было развлечением в их однообразной военной жизни. Не
сомневаюсь, что
Азиру позволил бы забить до смерти своего воина, но я, видя, как отделяется
плоть его от
костей и как хлещет кровь, понял, что теперь его спина будет болеть куда
сильнее, чем мой зад
и колени, и поднял руку, даруя ему жизнь. Я распорядился оттащить его в шатер,
в котором по
приказу Азиру и к великому неудовольствию обитавших там старших воинов, отвели
мне
место. Услышав о моем распоряжении, товарищи увечного оживились и загалдели,
предвкушая
дальнейшие развлечения: они полагали, что я подвергну его каким-то особо
изощренным
истязаниям. Однако я стал залечивать его спину теми же мазями, какие употреблял
для
собственных нужд – для своих коленей и зада, а потом наложил повязку на его
раны и утолил
его жажду пивом, так что под конец он решил, что я не в своем уме, и утратил ко
мне всякое
уважение.
Вечером Азиру угощал меня в своем шатре жареным барашком и рисом,
приготовленным
в жиру, и я ел вместе с ним и с его приближенными и с находившимися в его
лагере хеттскими
военачальниками, чьи плащи и нагрудные пластины были украшены изображениями
секир и
крылатых солнечных дисков. Мы пили вино, и все относились ко мне дружелюбно и
снисходительно, как к простаку, – ведь я пришел с предложением мира как раз
тогда, когда он
им был нужен и выгоден. Они открыто говорили о независимости Сирии, о ее
будущем
могуществе и о гнете поработителей, который они наконец скинули со своих плеч.
Но позже,
выпив много вина, они начали ссориться между собой, и один человек из Яффы
вытащил нож и
всадил его в горло военачальнику из Амурру. Хоть и показалась кровь, но рана не
была
серьезной, ибо нож не задел артерии, и я легко залечил ее, за что был щедро
одарен. Но этим я
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 272
лишь подтвердил в их глазах свою славу глупца.
Впрочем, с тем же успехом я мог бы дать этому несчастному умереть, потому что
еще при
мне он велел своим людям прикончить обидчика из Яффы, за что Азиру для
восстановления
порядка в лагере распорядился повесить его вниз головой, так что его шея так и
не успела
окончательно зажить. Вообще Азиру обращался с собственными подданными с большей
свирепостью и беспощадностью, чем с другими сирийцами, ибо они завидовали его
власти и
строили против него ко
|
|
