йшего толчка – Дуду грубо вывалил меня на 
песок; следом
полетели глиняные таблички и мой дорожный ларец. Разворачивая повозку, он 
прокричал слова
ободрения и вверил меня милости египетских богов; а потом пустил лошадей в 
галоп.
Остальные повозки рванулись следом, высекая колесами искры из подорожных камней.

Когда я протер глаза, залепленные песком, то увидел впереди выезжающие по 
проходу
между скалами сирийские боевые колесницы, на ходу разворачивающиеся веерным 
строем для
нападения. Я выпрямился в полный рост, как приличествовало моему достоинству – 
о чем я
вовремя напомнил себе, – и, подняв обеими руками над головой зеленую пальмовую 
ветвь,
начал размахивать ею в знак своих мирных намерений – правда, ветка это за время 
моего
путешествия изрядно высохла и обтрепалась. Однако колесницы промчались мимо, не 
обратив
на меня ни малейшего внимания, только одна стрела прошелестела у моего уха и 
уткнулась в
песок позади меня. Дуду и его люди побросали на ходу мешки с кормом, даже свои 
бурдюки с
водой они вышвырнули, чтобы облегчить повозки. Я видел, как они уходят от 
погони, и только
одна-единственная колесница замешкалась из-за споткнувшейся о камень лошади, и 
вот она
уже опрокинута, а преследователи, повалив лошадей и переехав возничего, несутся 
дальше.
Убедившись в бесполезности погони, сирийские колесницы повернули назад и 
подъехали
ко мне, возницы спрыгнули на землю. Я объявил им свой сан и предъявил царские 
глиняные
таблички. Но они, пропустив мимо ушей мои восклицания, подошли ко мне вплотную,
некоторые не ходу развязывали пояса окровавленными руками. Открыв мой ларец и 
забрав
оттуда золото, они раздели меня, привязали за руки к задку повозки, так, что 
мне пришлось
бежать за ней, и я думал, что вот-вот умру задохнувшись, а колени мои были до 
крови стерты
песком. Но они не обращали внимания ни на мои вопли, ни на то, что грозил им 
гневом Азиру.
И все это я претерпевал ради фараона Эхнатона!
Я непременно умер бы в пути, не окажись лагерь Азиру сразу за проходом между
нагромождениями скал, по ту сторону гряды. Полуослепшими глазами я разглядел
многочисленные шатры с пасущимися между ними лошадьми, окруженные со всех 
сторон
валом из боевых колесниц и бычьих волокуш.
Очнулся я оттого, что рабы лили мне на лицо воду и растирали руки и ноги маслом.
 Таким
уходом я был обязан одному сирийскому командиру, прочитавшему мои таблички, так 
что
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 271
теперь мне оказывали знаки уважения и даже отдали обратно платье.
Когда я смог передвигаться, меня отвели в шатер Азиру, где стоял запах сала, 
шерсти и
курений. Азиру пошел ко мне навстречу, ревя как лев. Золотые цепи звенели на 
его шее, а
курчавую бороду оплетала серебряная сетка. Он обнял меня со словами:
– Я был глубоко опечален, услышав, как обошлись с тобой мои воины! Но тебе 
следовало
назвать им свое имя и сказать, что ты посланец фараона и мой друг. Также с 
твоей стороны
было бы разумно поднять над головой, согласно обычаю, пальмовую ветвь и 
помахивать ею в
знак мирных намерений, а ты вместо этого, как рассказывают мои люди, бросился 
на них с
ножом, рыча как зверь, так что им пришлось усмирять тебя, чтобы спасти свою 
жизнь!
Колени мои горели огнем, запястья ныли и болели. С глубокой горечью я сказал:
– Посмотри на меня и скажи, представляю ли я угрозу для жизни твоих людей! Они
сломали мою пальмовую ветвь, обобрали и раздели меня, присвоив себе одежду, 
издевались
надо мной и топтали ногами глиняные таблички фараона. Тебе следовало бы 
наказать их
плетьми, да, наказать плетьми хотя бы некоторых из них, чтобы научить 
относиться с
уважением к посланцам фараона!
Азиру, смеясь, с притворным ужасом распахнул одежду и воздел руки:
– Что ты, Синухе, тебе, видно, п