невыносимым, что всякая перемена 
представляется им
благом, даже война и смерть кажутся вожделенными по сравнению с жизнью в 
гарнизонных
постройках. При этом достойно изумления то, что воины не питают никакой 
ненависти к
своему начальнику, напротив, восхищаются им и превозносят его, гордятся своим 
терпеливым
отношением ко всем тяготам и своими рубцами от палочных ударов. Вот сколь чудна 
и
удивительна человеческая природа! И, размышляя об этом, я вспоминал об 
Ахетатоне. Каким
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 269
далеким, подобным грезе или миражу, увиделся он мне.
Согласно распоряжению Хоремхеба, в Танисе мне снарядили десять боевых колесниц,
запряженных каждая двумя лошадьми, с третьей, запасной, в поводу. На каждой 
повозке, кроме
возницы, находились еще колесничий боец и копейщик. Представляясь мне, 
начальник конвоя
отвесил глубокий поклон, опустив ладони к коленям, а я придирчиво разглядывал 
его, ибо
вот-вот должен был вверить ему свою жизнь. Его набедренник был таким же грязным 
и
истрепанным, как у его воинов, лицо и тело были дочерна сожжены палящим солнцем 
пустыни,
и только перевитая серебром плетка отличала его от рядовых воинов. Но именно 
поэтому я
доверял ему больше, чем если бы он был одет в тонкую одежду и слуги осеняли его 
голову
балдахином. Однако он сразу позабыл о своей почтительности и расхохотался во 
весь голос,
едва я завел речь о носилках. Он сказал – и я поверил его словам, – что наше 
спасение в
быстроте, и поэтому мне придется взойти на его колесницу и на время забыть о 
паланкинах и
прочих удобствах домашней жизни. Он также пообещал, что я смогу устроиться на 
мешке с
кормом, если захочу, но заверил, что лучше научиться стоять, покачиваясь в такт 
движению,
иначе, по его словам, пустыня вытряхнет из меня душу и я сломаю ребра о борта 
повозки.
Я, однако, еще бодрился и довольно спесиво заметил, что это отнюдь не первая 
моя
поездка в колеснице и что дважды я уже проделал путь из Смирны в Амурру за 
небывало
короткое время, чем поразил в самое сердце людей Азиру, правда, в те дни я был 
значительно
моложе, а ныне мое достоинство не позволяет мне проявлять подобную горячность и
понуждает воздерживаться от излишнего мышечного напряжения. Начальник конвоя, 
которого
звали Дуду, вежливо выслушал меня, после чего я вверил свою судьбу всем 
египетским богам и
вступил позади него в головную колесницу. Он поднял вожжи, гаркнул на лошадей, 
и мы
понеслись по караванной тропе в глубь пустыни. Я подскакивал на мешке с кормом, 
обеими
руками вцепившись в борт, но не удержался, ударился носом и вскрикнул. Стон мой 
потонул в
грохоте колес и бешеных криках восторга, несшихся сзади, – возничие буйно 
радовались,
вырвавшись из кромешного пекла глинобитья.
Так мы ехали целый день, а ночь я провел на мешках, скорее трупом, чем живым
существом, горько проклиная час своего рождения. На следующий день я пытался 
стоять в
повозке, держась за опоясание Дуду, но вскоре одно из колес наехало на камень, 
я вылетел и,
описав в воздухе дугу, упал головой в песок, где о какие-то колючки разодрал 
лицо. Но на
подобные пустяки я уже не обращал внимания. С наступлением ночи Дуду 
обеспокоился моим
состоянием и даже полил мне немного на голову, хотя берег запас воды и никому 
не позволял
пить вволю. Он подержал меня за руку и попытался утешить, говоря, что пока все 
складывается
благополучно, что если и назавтра вольный отряд не осчастливит нас своим 
появлением, то на
четвертый день мы наверняка повстречаем лазутчиков Азиру. В утешение он стал 
мне
рассказывать о своем военном опыте, а потом заметил:
– Говоря по правде, нет ничего однообразнее войны. Война на самом деле – это
бесконечное ожидание. Напрасное