такого рода могут омрачить нашу дружбу и даже,
 в худшем
случае, вовсе нарушить ее. А теперь, Синухе, друг мой, отправляйся в Танис, а 
оттуда с моим
конвоем дальше в пустыню, и пусть мой сокол хранит тебя, раз этого не могу 
сделать я сам, ибо
власть моя не простирается так далеко. Если ты попадешь в плен, я выменяю тебя 
на золото,
если погибнешь – отомщу. Пусть это знание облегчит твое сердце, когда тебе 
будут вспарывать
живот.
– Если ты услышишь о моей смерти, не утруждай себя мщением, – горько возразил я.
 –
Моему обглоданному черепу вряд ли станет легче, если ты зальешь его кровью 
каких-то
горемык. Уж лучше передай от меня привет царевне Бакетатон, которая поистине 
красива и
привлекательна, хоть и порядочная гордячка, тем более что у смертного одра 
своей матери она
много расспрашивала о тебе.
Вот так, метнув походя эту отравленную стрелу, я оставил его, и, слегка 
утешенный,
засадил писцов составлять по всем правилам и заверять подобающими печатями 
завещание, в
котором я оставлял после себя имущество Каптаху, Мерит и Хоремхебу. Завещание я 
доверил
царскому архиву в Мемфисе, после чего погрузился на корабль и поплыл в Танис, 
где в
раскаленной зноем крепости, стоявшей на краю пустыни, я встретился с 
Хоремхебовыми
воинами порубежья.
Воины были заняты тем, что пили пиво, проклинали день своего рождения, 
охотились в
пустыне на антилоп и снова пили пиво. Их саманные домики были грязны и воняли 
мочей, а
ублажавшие их женщины были самого последнего разбора и не годились даже для 
корабельной
прислуги в нижнем квартале близ гавани. Одним словом, они вели обычную жизнь 
гарнизона
порубежной крепости и грезили о дне, когда явится Хоремхеб и поведет их на 
войну с
сирийцами, чтобы жизнь могла наполниться событиями, хорошим пивом и молодыми
женщинами, – любая перемена, пусть даже сулящая смерть, была для них 
предпочтительнее
невыносимого однообразия дней в раскаленных, овеваемых песком мазанках. Поэтому 
они
были полны бранного пыла и клялись, что встанут во главе вольных отрядов – на 
самом
кончике острия, наносящего удар по Иерусалиму и Мегиддо, и сметут, как сор, со 
своей дороги
вонючих сирийцев: так могучий поток смывает в пору разлива сухой тростник со 
своего пути.
Что они еще обещали сотворить с Азиру, аморейцами и их хеттскими 
военачальниками,
повторять не берусь – это были безбожные и нечестивые обещания.
С тем же жаром они болели о славе Египта и призывали на голову фараона Эхнатона 
все
кары небесные: в прошлое мирное время они развлекались сбором дани с путников и 
купцов,
прибывающих в Египет, и утешались с женами пастухов, но фараон Эхнатон ради 
своего бога
все нарушил, и пришло такое время, которое нельзя было назвать ни войною, ни 
миром.
Путники и купцы не шли в Египет через Танис уже много лет, а пастухи давно 
бежали из этих
мест в нижние земли. И если кто-то вдруг и устремлялся из Сирии или иной страны 
в Египет, то
вольные отряды раздевали его до нитки еще в пути, опережая царских воинов 
порубежья, и
поэтому воины фараона всем сердцем презирали вольные отряды и поносили их 
по-всякому.
Пока мой конвой снаряжался в дорогу, пока заполнялись водою кожаные мешки,
доставлялись с пастбища лошади и кузнецы укрепляли колеса в колесницах, я ходил 
и
присматривался ко всему, а присматриваясь, понимал то, что составляет секрет 
воинского
воспитания и что делает воинов отважнее львов. Искусный и опытный военачальник 
требует
столь беспрекословного подчинения, так немилосердно гоняет ратников на учениях 
и вообще
делает их существование настольк