| |
тя прежде принадлежали к беднейшему люду. Из
тщеславия
Хоремхеб пожелал, чтобы фараон присвоил им высокие звания и титулы как знатным
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 264
придворным лицам, несмотря на то что всю свою жизнь они пасли скот и варили сыр.
Ныне же
отец Хоремхеба именовался Хранителем печати и Попечителем зданий многих городов
и
селений, а мать была придворной дамой и Смотрительницей коровьих стад, хоть ни
тот ни
другая не умели ни читать ни писать. Впрочем, все эти должности были,
разумеется, лишь
почетными и никак не соотносились с их жизнью, но зато Хоремхеб получил
возможность
скреплять свою подпись печатью с именем сановных родителей, так что ни у кого в
Египте не
могло теперь возникнуть сомнений в его родовитости. Вот сколь велико было его
тщеславие!
Тем не менее сами родители были простые благочестивые люди, и в храме возле
статуи
сына, убранной букетами цветов, они стояли в платье из тонкого полотна, но без
сандалий, и их
натруженные ноги были босы на глиняном полу. После окончания церемонии они
пригласили
Тутмеса и меня в свой дом, где тотчас сняли свои изысканные одежды и,
облачившись в серое
платье, навсегда пропахшее коровами, принялись угощать нас вареным сыром и
кислым вином.
Склонившись перед нами в глубоком поклоне и опустив ладони к коленям, они
просили нас
рассказать им об их сыне, а отец Хоремхеба сказал:
– Мы ведь считали его дурачком, когда он привязывал медный наконечник к
пастушескому посоху и затачивал его, как острие. Но нрав у него всегда был
строптивый – а уж
сколько мы учили его, что, мол, надо быть смирным и покоряться!
Мать Хоремхеба прибавила:
– Сердце мое просто извелось от страха за него: он такой сызмальства, камень на
дороге
не обойдет, ему __________лучше нос расквасить, только не обходить! А как уехал
он из дома, так я начала
бояться, что он где-нибудь голову сломит иль вернется к нам калекой изувеченным.
И вот ведь
как сложилось – возвращается в камне, в славе и почете… Зато теперь я ночами не
сплю,
боюсь, не ест ли он там много мяса, а то мясо ему вредно для желудка, не утонет
ли плавая в
реке – он ведь выучился плавать, как я ни остерегала его…
Вот такие незамысловатые речи держали они перед нами; они трогали нашу одежду и
украшения, распрашивали о здоровье фараона, о самочувствии Великой царственной
супруги
Нефертити и всех четырех юных царевен. Они говорили, что ежедневно возносят
молитвы
богам, то есть Хору, богу их сына, чтоб Великая царственная супруга разродилась
наконец
мальчиком – сыном и наследником царского престола. Расстались мы со стариками
самым
дружеским образом, оставив статую Хоремхеба в храме Хора для всеобщего
поклонения.
Тутмес наотрез отказался следовать со мною дальше, в Мемфис, как я ни упрашивал
и ни
умолял его ради его же блага. Напрасно! Он поплыл обратно в Ахетатон, чтобы
вырезать
статую царицы Нефертити из твердых пород дерева, ибо ни о чем другом он не мог
ни говорить
ни думать. Так заворожила его красота Нефертити! Уверен, что не на пользу для
его здоровья,
потому что женская красота вредоносна и сродни колдовству, если не одна из его
разновидностей.
Итак, путешествие мое в Мемфис было скучным, и я поторапливал гребцов, рассудив,
что
если мне суждено теперь умереть, то ни к чему отдалять это событие, а лучше
покончить с ним
поскорее, избавив себя от лишних дней скорби. Я восседал на мягких подушках на
палубе
царского корабля, царские вымпелы реяли над моей головой, а я смотрел на
тростник, реку,
пролетающих уток и говорил своему сердцу: «Стоит ли все это того, чтобы на это
смотреть и
для этого жить?» И еще я говорил: «Полдень пышет зноем, кусаются мухи, и
радость
человеческая ничтожно мала по ср
|
|
