о слову твоему. Я поеду в Сирию, и моя кровь падет на 
твою
голову. Но уж если мне ехать, я хочу отправиться сей же час, так что пусть твои 
писцы немедля
напишут все необходимые глиняные таблички, удостоверяющие мое досточтимое 
положение и
мои полномочия, потому что Азиру относится к табличкам с величайшим почтением.
Пока писцы были заняты этим делом, я поспешил укрыться в мастерской Тутмеса, 
моего
верного друга, не бросившего меня в этой беде. Он только что закончил статую 
Хоремхеба из
коричневого песчаника, сняв предварительно гипсовую маску с его лица, когда тот 
был в
Ахетатоне, – впрочем, об этом я уже рассказывал прежде. Статуя была изваяна в 
новой манере
и была как живая; она воздавала должное своему образцу, хотя, на мой взгляд, 
Тутмес немного
преувеличил толщину мускулистых рук Хоремхеба и ширину его груди, так что 
Хоремхеб
скорее походил на борца, чем на Начальника дворцовой стражи и Советника царя. 
Но эта новая
манера отличалась преувеличениями в изображении всего сущего, даже уродств, ибо,
 с точки
зрения нового искусства, главным была верность правде, и в то время, как старое 
искусство
скрывало уродства и разглядывало в человеке главным образом его достоинства, а 
недостатки
сглаживала, новое искусство сосредотачивало свое внимание на уродствах, дабы не 
упустить их
из виду и ни в коем случае не отступить от правды. Не знаю, впрочем, можно ли 
считать
сугубым стремлением к правде именно преувеличение уродств, но Тутмес твердо 
верил в это, а
мне не хотелось перечить ему, потому что он был моим другом. Он обтер статую 
мокрой
ветошью, чтобы показать, как красиво играет песчаник на мышцах и как точно 
соответствует
цвет камня коже Хоремхеба, а потом сказал:
– Знаешь, я думаю доплыть вместе с тобой до Хетнечута и взять с собой статую –
посмотреть, чтобы ее поставили в храме на место, подобающее сану Хоремхеба и 
моему
достоинству. Да, воистину так, я поеду с тобой, и пусть речной ветер освежит 
мою голову и
прогонит винные пары Ахетатона, а то у меня уже дрожат руки от тяжести зубила и 
молотка, а
сердце извелось от горячки и тоски.
Писцы доставили мне глиняные таблички и золото на дорогу вместе с 
благословением
фараона Эхнатона, мы велели погрузить статую Хоремхеба на царский корабль и, не 
медля
больше ни мгновения, отплыли вниз по реке. Своему слуге я приказал передать 
Мехунефер, что
я уехал на войну в Сирию и там погиб. Я не считал, что слишком удаляюсь от 
истины,
передавая это, ибо отправлялся в страхе за свою жизнь и предвидел для себя 
ужасный конец.
Далее я велел слуге со всеми почестями погрузить Мехунефер на любой идущий в 
Фивы
корабль, невзирая на ее возможные протесты. И если, сказал я, если вопреки 
всякой
вероятности я вернусь и по возвращении найду в своем доме Мехунефер, то все 
слуги и рабы
будут наказаны плетьми, у них отрежут уши и носы, а затем всех отправят на 
пожизненную
каторгу в рудники! Мой слуга взглянул мне в глаза и понял, что я говорю 
серьезно. Поэтому он
перепугался не на шутку и пообещал в точности выполнить мой приказ. Так с 
облегченным
сердцем отплыл я вместе с Тутмесом на царском корабле вниз по реке, а поскольку 
вернуться
обратно я не чаял и полагал, что еду на верную смерть, суженную мне от рук 
людей Азиру и
хеттов, то вина в нашем плавании мы не жалели. К тому же и Тутмес подтвердил, 
что, по
обычаю, не полагается жалеть вина идя на войну, а уж кому было знать об этом, 
как не ему,
родившемуся в доме воина!
Но чтобы поведать о плавании вниз по реке, о приключениях в Сирии и обо всем 
прочем,
что случилось потом, мне придетс