ебя тысячами нитей, но твоя судьба – в твоем сердце, и она больше 
моей. Я тоже
очень люблю этого малыша, и у нас впереди еще много ясных и жарких дней здесь, 
на реке.
Давай вообразим, что мы уже разбили кувшин, что мы уже муж и жена, а Тот – наш 
сын. А мы
украдем у богов этот кусочек жизни – длиною в несколько дней. И пусть ни печаль,
 ни будущая
забота не омрачают нашего счастья!
И я изгнал из своего сердца все дурные помыслы, закрыл глаза на разорение 
Египта и на
голодных людей в селениях по берегам реки, я жил каждым днем, пока мы 
спускались вниз
вместе с водным потоком. Маленький Тот обнимал меня за шею, прижимался щечкой к 
моей
щеке и называл меня «папа», и мне было сладко держать его нежное тельце в своих 
объятиях.
Каждую ночь мою шею щекотали волосы Мерит, она держала мои руки в своих, и ее 
дыхание
было на моей щеке – он была моим другом, и дурные видения больше не посещали 
меня. Вот
так, как сон, пролетели эти дни, промелькнули, как легкий вздох, и вот их уже 
не стало. Больше
я не хочу говорить о них, ибо от этих воспоминаний у меня першит в горле, 
словно от
мякинного хлеба, а написанный текст расплывается перед глазами. Человеку не 
должно быть
слишком счастливым, потому что на свете нет ничего столь быстро ускользающего,
недолговечного и хрупкого, как счастье.
7
Итак я возвратился в Ахетатон, но я стал другим за то время, и по-другому я 
увидел
теперь Небесный город: переливающийся и многоцветный, со своими легкими домами,
залитыми солнцем под глубокой синевой небес, он предстал передо мной подобно 
радужному
мыльному пузырю или играющему красками миражу. Истина не жила в Ахетатоне, нет, 
она
обитала вне его стен, и истинными были голод, страдания, нищета и преступления, 
которые
голод привел с собою в Египет. Мерит и Тот вернулись в Фивы и увезли с собою 
мое сердце.
Поэтому я смотрел кругом себя холодным, ничем не затуманенным взглядом, и все, 
что я
видел, было злом в моих глазах.
Но не успело с моего возвращения пройти много дней, как следом пожаловала в 
Ахетатон
и сама истина, и фараон Эхнатон вынужден был встретиться с ней лицом к лицу на 
балконе
своего Золотого дворца. Ибо Хоремхеб прислал из Мемфиса толпу сирийских 
беженцев во всем
их убожестве, дабы они держали речь перед фараоном; он оплатил их дорогу, и 
думаю, что по
его наущенью они слегка преувеличивали меру своего разорения и нищеты. Во 
всяком случае,
они прибыли в Небесный город в неописуемом виде, так что придворная знать 
занемогла от
одного взгляда на них и скрылась в своих домах, а стража заперла перед ними 
ворота Золотого
дворца. Но они до тех пор истошно вопили, колотили в ворота камнями и метали 
камни в стены
дворца, пока наконец сам фараон не услышал этот гвалт и не повелел впустить их 
во
внутренний двор.
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 261
И там они воззвали к нему:
– Услышь горестный вопль своего народа из наших окровавленных уст! Ибо слава 
земли
Кемет растаяла и подобна скорбной тени, витающей над могилой, ибо там, в 
сирийских
городах, в грохоте ударов осадных орудий и гуле бушующего пожара льется кровь 
верных тебе
и уповающих на тебя!
Протягивая обрубки своих рук к золотому балкону, они кричали:
– Взгляни на наши руки, фараон Эхнатон! Где они?
Они выталкивали вперед людей с выколотыми глазами, и те ощупью подбирались к
балкону; старики с вырванными языками разевали пустые рты, и из их глоток 
вырывался вой. И
все вместе они продолжали выкрикивать:
– Не спраширай нас о наших женах и дочерях, ибо их участь страшнее смерти в 
руках
людей Азиру и хеттов! А н