| |
еликой радости! Ведь я в своей непроходимой
тупости даже
не подумал, что ты можешь отправиться со мной в Ахетатон! А если ты возьмешь с
собой
ребенка, то твоя репутация ничуть не пострадает и у тебя будет причина и повод
для этой
поездки.
– Вот именно, Синухе, – сказала она с той неприятной улыбкой, какой улыбаются
женщины, когда речь заходит о предметах, по их мнению недоступных для мужского
понимания. – Вот именно, если со мной будет ребенок, моя репутация не
пострадает, ведь ты
будешь стоять на ее страже. Как ты сам сказал. О боги, как тупы мужчины! Но я,
так и быть,
прощаю тебя.
Отправление наше прошло в спешке, ибо я очень опасался Мехунефер, так что мы
отчалили от берега на утренней заре, когда небо перед восходом солнца только
начинало
светлеть. Мерит точно взяла ребенка и принесла его на судно, еще спящего и
закутанного в
одеяла; мать его не провожала, хотя бы я с удовольствием взглянул на женщину,
решившуюся
назвать своего сына Тотом – ведь люди редко осмеливаются давать детям имена
богов. А Тот –
владыка божественной речи, бог письма и всякой учености, божественной и
человеческой, так
что дерзость женщины была поистине велика. Но мальчик безмятежно спал на руках
у Мерит,
не ведая о бремени своего имени, и проснулся, только когда мы уже давно плыли;
вечные
стражи Фив скрылись из виду, а солнце золотыми горячими лучами заливало реку.
Мальчик
был красивым, пухлым и очень смуглым, волосы у него были черные и шелковистые,
он
нисколько не боялся меня и даже забрался ко мне на колени, а мне было приятно
держать его,
потому что это был тихий мальчик, он не дрыгал ногами и не вертелся на руках, а
смотрел на
меня темными задумчивыми глазами, словно в его маленькой головке уже бродили
мысли о
загадках бытия. Это мне очень понравилось, и я привязался к нему: сплетал ему
крохотные
тростниковые лодочки, позволял играть с моими инструментами и нюхать разные
снадобья,
потому что ему нравились запахи лекарств и он с удовольствием засовывал нос во
все
горшочки.
Он нисколько не мешал нам – не падал в воду, не всовывал ручку в пасть
крокодилу и не
ломал моих тростниковых перьев. Наше путешествие было светлым и радостным – мы
были
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 260
вместе с Мерит, каждую ночь она лежала на постели рядом со мной, а поблизости
слышалось
тихое дыхание спящего мальчика. Это было счастливое путешествие, и до самого
дня своей
смерти я буду вспоминать шум ветра в тростниковых зарослях и вечерние часы,
когда на
водопой пригоняют к реке стада. Были мгновения, когда счастье переполняло мое
сердце – оно
было как зрелый плод, лопающийся от избытка сока, и я говорил тогда Мерит:
– Мерит, любимая моя, давай разобьем кувшин, чтобы нам жить вместе, и, может
быть, ты
родишь мне когда-нибудь сына, такого, как маленький Тот, потому что только ты
сможешь
родить мне такого ласкового, тихого и смуглого крепыша. Воистину никогда прежде
я не хотел
детей, но молодость моя миновала, кровь успокоилась, и, когда сейчас я смотрю
на Тота, я
жажду иметь ребенка, рожденного тобою!
Но она закрывала мне рот рукой, отворачивала свое лицо и тихо говорила:
– Не говори о невозможном, Синухе, ведь ты знаешь, что я выросла в харчевне и,
наверное, не могу уже рожать детей. И потому лучше, чтобы ты, носящий судьбу в
своем
сердце, оставался один и мог принимать решения и слушаться велений сердца, не
связанный
женою и детьми, ибо именно это прочитала я в твоих глазах в тот раз, когда мы
впервые
встретились. Нет, Синухе, не говори мне об этом, потому что от твоих слов я
слабею и готова
заплакать, а мне бы не хотелось плакать, когда я так счастлива. Другие сами
строят свою судьбу
и опутывают
|
|
