| |
я кровь всегда одинока среди людей. И еще я
понимал,
почему чувствовал себя на земле Митанни иначе, чем везде, и почему мне казалось,
что
смертная тень лежит на этой прекрасной стране.
Но наконец назойливые домогательства Мехунефер привели меня в чувство, и я
должен
был собрать всю свою волю, чтобы вытерпеть ее ласки и речи еще хоть мгновение –
все в ней
было мне гадко и отвратительно, как гадок и отвратителен стал для меня Золотой
дворец со
всеми его обитателями. Однако разум принуждал меня терпеть, и я уговорил ее
выпить еще
вина, чтобы в нем потонуло все происшедшее и чтобы память ее не сохранила
воспоминаний о
рассказанном мне. Но, выпив, она стала совсем невыносимой, и я принужден был
подмешать в
ее вино макового сока, чтобы она уснула и я мог избавиться от нее.
Когда наконец я вышел из ее комнаты, а потом из женских покоев Золотого дворца,
уже
наступила ночь; дворцовая челядь и стражники показывали на меня пальцами и
фыркали, но я
объяснял их поведение тем, что ноги у меня дрожали, я бессмысленно озирался, а
вся одежда на
мне была помята! Дома меня ждала Мерит, обеспокоенная моим долгим отсутствием и
жаждавшая услышать подробности про смерть царицы-матери; но, увидев меня, она
только
прижала руки к губам, и то же сделала Мути, переглянувшись с нею. Наконец Мути
сказала
скорбным голосом:
– Ну что, разве я не говорила тебе тысячу раз, что все мужчины одинаковы и
доверять им
нельзя! Но я был совсем без сил и хотел остаться один со своими мыслями,
поэтому я сердито
сказал им:
– У меня был изнурительный день, и я не намерен выслушивать еще и вашу
воркотню!
Взгляд Мерит посуровел, а лицо потемнело от гнева. Она протянула мне серебряное
зеркало и сказала:
– Посмотри на себя, Синухе! Я никогда не запрещала тебе развлекаться с другими
женщинами, но рассчитывала, что ты не будешь это делать так открыто, разрывая
мое сердце.
Ведь не станешь же ты утверждать в свое оправдание, что был одинок и несчастен,
когда
уходил сегодня из дома!
Я посмотрел в зеркало и ужаснулся: все мое лицо было вымазано румянами
Мехунефер, и
красные отпечатки ее губ остались у меня на щеках, шее и висках; ведь она,
чтобы скрыть свое
безобразие и морщины, намалевывала лицо так густо, что краска на нем была
подобна обмазке
стен, а бледные губы, из жеманства, подмазывала сызнова после каждого отпитого
глотка вина.
Вид у меня был изрядно потрепанный. С чувством жгучего стыда я кинулся вытирать
лицо, в то
время как Мерит безжалостно продолжала держать передо мной зеркало.
Утираясь маслом, я покаянно сказал:
– Ты все поняла совсем неправильно, Мерит, моя любимейшая. Позволь объяснить
тебе!
Но она ответила, холодно глядя на меня:
– Мне не нужны твои объяснения, а тебе не стоит осквернять свои уста ложью ради
меня,
ибо понять неправильно твою размалеванную физиономию невозможно. Ты, вероятно,
не
предполагал, что я буду ждать тебя, раз не удосужился стереть с лица следы
своих игр. Или
тебе захотелось похвастаться передо мной и показать, что женщины в Золотом
дворце стелятся
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 255
тебе под ноги подобно легким былинкам? Или ты просто упился как свинья и
утратил всякие
представления о благопристойном поведении?
Мути из сострадания к Мерит зарыдала и удалилась на кухню, закрыв лицо и понося
весь
мужской род. А для успокоения Мерит усилия и труда от меня потребовалось больше,
чем для
того, чтобы избавиться от Мехунефер, так что в конце концов мое терпение
лопнуло и,
проклиная всех женщин, я сказал:
– Мерит, ты ведь знаешь меня лучше всех и могла бы доверять мне! Поверь, что,
будь на
то моя воля, я легко да
|
|
