| |
бы тебе объяснение, которое вполне удовлетворило бы
тебя, но ведь
тайна может принадлежать не только мне, но и Золотому дворцу. Поэтому для тебя
же будет
лучше не знать о ней!
Но ее язык был острее осиного жала, когда она язвительно ответила:
– Я думала, что знаю тебя, но теперь вижу, что в твоем сердце, Синухе, есть
такие бездны,
о которых я не догадывалась. Ты несомненно поступаешь благородно, охраняя честь
дамы, и я
отнюдь не собираюсь проникать в твои тайны. Это не мое дело, я только благодарю
богов, что у
меня хватило благоразумия сохранить свою свободу и отказаться разбить с тобой
кувшин –
если только ты всерьез предлагал это. О, Синухе, как я была глупа, когда верила
твоим ложным
словам! Ведь только что ты шептал эти слова какой-то красавице в ее нежные
ушки! О, лучше б
мне умереть!
Я протянул к ней руку, чтобы успокоить, он она отпрянула:
– Не вздумай касаться меня, Синухе! Ты ведь устал, ты всю ночь пролеживал бока
на
мягких постелях во дворце! Не сомневаюсь, что они мягче моей и там ты нашел
себе для игр
дам помоложе и покрасивее, чем я!
Так она продолжала, пронзая мое сердце тысячами иголок, пока наконец я не
почувствовал, что еще немного – и я сойду с ума. Только тогда она решила
оставить меня в
покое, запретив провожать себя и даже доставить обратно в «Крокодилий хвост». Я
был бы
куда больше расстроен ее уходом, если бы в голове моей не царил сумбур и я не
чувстововал
потребности остаться наедине со своими мыслями. Поэтому я не препятствовал ее
уходу и
думаю, что она была поражена моей внезапной покладистостью.
Я провел эту ночь без сна, размышляя, и, по мере того как утекала ночь, мысли
мои
становились яснее и отвлеченнее, а хмель выветривался; зато мое тело сотрясал
озноб, ибо
рядом не было никого, кто согрел бы меня. Я слушал, как сочится по капле вода в
водяных
часах, и течение ее было неостановимо; время надо мною текло бесконечным
потоком, так что
я сам, казалось, уносился вдаль, оставляя здесь свое тело. И я говорил,
обращаясь к своему
сердцу: «Вот я – Синухе, я таков, каким меня сделали мои дела и поступки, и
иные
обстоятельства не так важны. Я, Синухе, свел в могилу своих приемных родителей
ради
жестокосердной женщины. Я, Синухе, храню серебряную повязку, которую носила в
волосах
сестра моя Минея. Я, Синухе, своими глазами видел мертвое морское чудовище,
качающееся на
волнах, и лицо моей возлюбленной в морском прибое, когда крабы рвали на части
ее тело. И
велика ли важность моей крови, раз все было заранее предопределено звездами до
моего
рождения и еще тогда мне судили быть чужим для всех в этом мире. Покой
Ахетатона оказался
только золотым обманом, и мне понадобилось это страшное знание, чтобы сердце
мое смогло
очнуться от оцепенения и я уверился в том, что одиночество назначено мне во все
дни моей
жизни».
Но когда в золотом сиянии из-за восточных гор показалось восходящее солнце,
сумрачные ночные тени рассеялись, и – так удивительно и странно человеческое
сердце! – я
горько посмеялся над своими ночными фантазиями. Что из того, что именно в ту
ночь я тоже
был в тростниковой лодочке, плывшей вниз по реке, и что просмоленные тростинки
в ней были
связаны узлами птицелова, – тогда ведь каждую ночь уплывали по реке такие
лодочки с
брошенными детьми, а те, кто спускался на кораблях в Низовье, могли научить
этим особым
узлам обольщенных ими женщин; и уж совсем ничего не доказывало то, что моя кожа
была
дымчатого цвета и светлее, чем у других, – ведь врач проводит все время под
крышей дома и от
этого его кожа бледнеет. Нет, пр
|
|
