ыне не осмеливался поведать. Еще мальчиком он, 
попав во
дворец, нечаянно взглянул на луну. И с тех пор не мог смотреть ни на одну 
женщину и не хотел
разбить кувшин ни с одной… Ну, а сама ты, Бакетатон? Никакое дерево не цветет 
вечно, и
всякое однажды начинает приносить плоды, и, как врач, я от души желаю тебе, 
чтобы и твой
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 251
живот округлился, отягощенный плодом.
Она гордо вздернула голову и ответила:
– Тебе отлично известно, Синухе, что в моих жилах течет слишком благородная и
священная кровь, чтобы смешивать ее даже с самой чистой египетской кровью. Было 
бы лучше,
если бы мой брат в соответствии с нашим добрым обычаем взял меня в жены – я 
уверена, что
давно уже родила бы ему сына. А Хоремхеба я бы ослепила, будь на то моя воля, 
чтобы не
чувствовать позора при мысли, что он осмелился поднять глаза на луну. Скажу 
тебе
откровенно, Синухе: мысль о мужчинах ужасает меня – прикосновения их грубы и 
бесстыдны,
а их жесткое тело может раздавить нежную женщину. К тому же я думаю, что 
удовольствие,
которое они нам доставляют, сильно преувеличено.
Однако глаза ее от волнения блестели ярче, а дыхание сделалось прерывистым, 
пока она
говорила, и было заметно, что подобные разговоры доставляют ей неизъяснимое 
удовольствие.
– Я наблюдал, – заметил я, – как мой друг Хоремхеб разрывает на руке крепкий 
медный
обруч одним напряжением мышц. Его члены длинны и изящны, а грудь звучит подобно
барабану, когда он в гневе ударяет в нее кулаком. Придворные дамы бегают за ним,
 как кошки,
и он делает с каждой что хочет.
Царевна Бакетатон смотрела на меня не отрываясь, ее накрашенные губы 
вздрагивали, а
глаза пылали; с яростью она сказала:
– Твои слова, Синухе, отвратительны мне, и я не понимаю, почему ты донимаешь 
меня
разговорами о Хоремхебе! Как бы то ни было, но он рожден на навозе и самое имя 
его мне
противно! И как ты смеешь вести подобные разговоры у тела моей матери?!
Я не стал напоминать ей, кто из нас первым заговорил о Хоремхебе. Просто с 
притворным
раскаянием проговорил:
– О Бакетатон, оставайся цветущим деревом, ибо тело твое не стареет и будет 
цвести еще
долгие годы! Скажи мне только, не было ли у твоей матери истинно преданной 
придворной
дамы, которая могла бы здесь поплакать и побыть с ней до того, как ее отнесут в 
Дом Смерти,
где наемные плакальщицы будут плакать над ней и рвать на себе волосы. Если б я 
мог, я бы сам
поплакал, но я ведь врач и мои слезы давно высохли от всегдашнего соседства со 
смертью.
Жизнь подобна жаркому дню, Бакетатон, а смерть, наверное, похожа на прохладную 
ночь.
Жизнь – как мелкая бухта, а смерть – как прозрачные и глубокие воды.
– Не говори мне о смерти, Синухе, – сказала она, – потому что жизнь еще сладка 
для меня.
Но это и правда позор, что возле матери никто не плачет. Сама я, разумеется, не 
могу, это не
приличествует моему сану, к тому же у меня потечет краска с ресниц. Так что я 
пришлю к тебе
кого-нибудь из придворных дам, чтобы она тут плакала с тобой, Синухе.
Но я решил продолжать игру:
– Божественная Бакетатон, твоя красота разожгла меня, а твои слова только 
подлили
масла в огонь. Пришли поэтому сюда старую и уродливую плакальщицу, чтобы мне в 
моей
распаленности не соблазнить ее и не осквернить дом скорби таким поведением.
Она укоризненно покачала головой:
– Синухе, Синухе, неужели тебе не бывает стыдно говорить всякий вздор? Если ты 
не
боишься богов, как о тебе говорят, то хоть к смерти отнесись с почтением.
Но она, как настоящая женщина, нисколько не была оскорблена моими словами и 
ушла за
придворной дамой, чтобы та плакала над телом умершей царицы до прихода 
носильщиков из
Дома Смерти.
У меня, однако, бы