а причина вести такие безбожные разговоры рядом с покойной, 
и
теперь я с нетерпением ожидал прихода придворной дамы. Та не замедлила явиться 
и была
даже более стара и уродлива, чем я смел надеяться: в женских покоях еще жили 
жены
покойного фараона и жены фараона Эхнатона со всеми их кормилицами и 
прислуживающими
дамами. Имя пришедшей было Мехунефер, и по ее лицу было заметно, что она питает 
слабость
к мужчинам и вину. Как положено, она начала подвывать, всхлипывать и рвать на 
себе волосы
над телом умершей царицы-матери. Я тем временем достал кувшин с вином, и, 
проплакав еще
немного, она согласилась отведать его, а я, как врач, уверял, что ей в ее 
великой скорби это
нисколько не повредит. Затем я стал ухаживать за ней, превознося ее былую 
красоту, затем
поговорил о детях, в том числе о маленьких дочерях фараона Эхнатона, и наконец 
с
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 252
прямодушной простотой задал вопрос:
– Истинная ли правда то, что Великая царица-мать была, как считают, 
единственной
женой бессмертного фараона, принесшей ему сына?
Мехунефер с ужасом покосилась на тело покойницы и замотала головой, призывая 
меня
замолчать. Поэтому я опять завел льстивую речь о ее красоте, прическе, платье и 
украшениях.
Потом перешел к ее глазам и губам, и тут она наконец забыла о своих 
обязанностях
плакальщицы и, уставясь на меня, с восторгом внимала моим словам. Женщина 
всегда готова
слушать такое, даже если знает, что все это неправда, и чем старше она и 
безобразнее, тем
скорее она поверит лести, потому что ей хочется верить. Так мы стали добрыми 
друзьями, и,
после того как прибыли носильщики из Дома Смерти и унесли тело, Мехунефер с 
изрядным
жеманством и заигрываниями пригласила меня к себе в женские покои царского 
дворца, и там
мы продолжили наше винопитие. Постепенно язык у нее развязался, все запреты 
были забыты,
она гладила меня по щекам, называла милым мальчиком и пересказывала самые 
бесстыдные
дворцовые сплетни, чтобы распалить меня. Среди прочего она дала мне понять, что 
Великая
царица-мать весьма часто развлекалась со своими черными колдунами, и добавила 
хихикая:
– Она, царица-мать, была ужасная и страшная женщина, только теперь, когда она 
умерла,
я могу вздохнуть спокойно! И я никогда не могла понять ее вкуса – ведь есть же 
такие
миленькие молодые египтяне, их тела так приятны своим красноватым цветом, так 
мягки и так
чудесно пахнут!
И она потянулась к моим плечам и ушам, но я удержал ее на расстоянии и спросил:
– Великая царица Тейя была искусна в вязании тростника, не так ли? Она ведь 
плела
маленькие тростниковые лодочки – правда? – и сплавляла их ночью вниз по реке?
Мои слова очень напугали ее, и она с ужасом спросила:
– Откуда тебе известно об этом?
Но вино смешало ее мысли, а желание похвастать своей осведомленностью 
возобладало, и
она сказала:
– Я знаю больше тебя! Я знаю, что не меньше трех новорожденных мальчиков уплыли
вниз по течению в тростниковых лодочках – как дети нищих! Пока не появился Эйе, 
эта старая
ведьма боялась богов и не хотела пачкать руки в крови. Это Эйе научил ее 
пользоваться
отравой, и митаннийская царевна Тадухипа так и умерла, все еще плача и убиваясь 
по своему
сыночку и порываясь бежать, чтобы искать его.
– О прелестная Мухенефер, – сказал я, притрагиваясь к ее густо подмалеванной 
щеке, – ты
пользуешься моей молодостью и неопытностью и рассказываешь какие-то небылицы, в
которых нет ни слова правды. Митаннийская царевна не рожала сына, а если родила,
 то когда
это было?
– Не так уж ты молод и неопытен,