250
Он проводил меня по коридорам к выходу, ничего больше не скрывая, потому что он 
знал
человеческое сердце и видел, что я не выдам его. Так что я могу подтвердить, 
что под одним
великим храмом лежат подземелья Амона, но не стану объяснять, как попасть туда, 
ибо это – не
моя тайна.
6
Спустя несколько дней скончалась в Золотом дворце царица-мать Тейя. Она 
скончалась от
яда маленькой гадюки: та укусила ее, когда царица развешивала силки для птиц в 
своем саду.
Ее врача поблизости не оказалось, как это часто бывает с врачами, когда в них 
есть особая
нужда. Поэтому вызвали меня из моего дома в городе, но, когда я прибыл во 
дворец, я смог
лишь удоствоверить ее кончину. И в этом не было ничьей вины, ибо укус гадюки 
смертелен,
если только не успеть надрезать место укуса прежде, чем сердце сделает сто 
ударов и
кровеносные жилы закроются вверху.
По обычаю требовалось, чтобы я оставался в Золотом дворце у тела, пока не 
придут
носильщики из Дома Смерти. Так я оказался рядом с хмурым Эйе, который, 
коснувшись
пальцами оплывшей щеки царицы, сказал:
– Она умерла вовремя, потому что стала чересчур надоедливой бабой и к тому же
злоумышляла против меня. Ее собственные дела свидетельствуют против нее. 
Надеюсь, что с ее
смертью народ успокоится.
Я не думаю, что Эйе убил ее, вряд ли он осмелился бы: общие преступления и 
тайны
скрепляют людей прочнее, чем узы любви, и Эйе, несмотря на свои хладнокровные и 
жестокие
слова, тосковал после ее смерти – слишком долгие годы они были рядом.
Когда в Фивах распространилась весть о смерти царицы-матери, люди, одетые в
праздничные одежды, с веселием и радостью стали собираться на улицах и площадях.
 Из уст в
уста передавались предсказания, а многочисленные священные жены, вдруг 
объявившиеся в
толпе, не уставали пророчить новые беды. Большое число людей начало 
скапливаться и у стен
Золотого дворца; чтобы их успокоить и расположить к себе, Эйе распорядился 
вытащить из
подвалов дворца и выдать толпе, побивая плетьми, колдунов царицы Тейя. Их было 
пятеро, и
среди них одна женщина, безобразная и огромная, как гиппопотам; стража выгнала 
их из
Папирусовых ворот, а там чернь набросилась на них и разорвала на куски, так что 
никакие
колдовские чары не помогли им на этот раз. А Эйе тем временем велел уничтожить 
и сжечь в
подвалах все их орудия колдовства: и снадобья, и священные колоды, – что было 
весьма
прискорбно, так как я охотно познакомился бы со всеми этими вещами.
Во дворце, как и в городе, не нашлось никого, кто скорбел бы о смерти 
царицы-матери и о
ее колдунах. Только царевна Бакетатон пришла к телу матери и, дотронувшись до 
ее темной
руки своими прекрасными пальцами, проговорила:
– Твой муж, мама, поступил дурно, позволив народу разорвать твоих колдунов.
А мне она сказала:
– Эти колдуны совсем не были злыми людьми и жили здесь не по своей воле. Они
мечтали вернуться в свои лесные заросли и соломенные хижины. Нельзя было 
наказывать их за
дела моей матери.
Так говорила царевна Бакетатон, обращаясь ко мне и глядя на меня, и ее 
горделивая
манера держаться и прекрасное лицо глубоко поразила меня. Она спросила еще о 
моем друге
Хоремхебе, отзываясь о нем с насмешкой.
– Хоремхеб низкого происхождения, – сказала она, – его речь груба, но если б он 
взял себе
жену, то мог бы стать основателем нового знатного рода. Ты не можешь мне 
обоъяснить,
Синухе, почему он до сих пор не женился?
Я ответил:
– Ты не первая, кто удивляется этому, царственная Бакетатон, и ради твоей 
красоты я
расскажу тебе то, чего никому до