и ночной ветер нашептал о твоих делах в тысячу ушей – не в твоей 
власти
принудить его к молчанию, как принуждаешь ты людские языки. И вот эта циновка, 
которую
ты плетешь своими пальцами, поистине красива колдовской красотой, и я был бы 
счастлив
получить ее в подарок – поверь, я более чем кто-либо другой способен оценить ее 
по
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 244
достоинству.
Пока я говорил, она успокоилась, но пальцы ее все еще дрожали, когда она 
принялась за
работу; и она снова стала пить пиво. Выслушав мои слова, она бросила на меня 
хитрый взгляд и
сказала:
– Может, я и подарю тебе эту циновку, Синухе, если вообще когда-нибудь закончу 
ее. Это
красивая и дорогая циновка, раз она сплетена мной – это царская циновка! Однако 
даритель
ждет ответного дара. Чем же ты собираешься отдарить меня, Синухе?
С беспечным смешком я ответил:
– Ответным даром будет мой язык, царица-мать. Однако было бы желательно, чтобы 
ты
позволила ему оставаться на месте, у меня во рту, до последнего моего смертного 
дня. Тем не
менее ему будет невыгодно говорить против тебя – ведь он станет твоим!
Она пробурчала что-то себе под нос, искоса глянула на меня и сказала:
– Зачем мне принимать в дар то, что и так в моей власти? Никто не может мне 
помешать
отнять у тебя язык, а заодно и руки, чтобы ты не мог записать того, чего не 
сможешь
выговорить. В моей власти также отправить тебя в подвалы к милым моему сердцу 
неграм. И
вполне вероятно, что ты оттуда никогда не выйдешь, потому что они охотно 
совершают
человеческие жертвоприношения.
Но я возразил ей:
– Ты явно выпила слишком много пива, царица-мать. Не пей больше нынче вечером,
чтобы не увидеть во сне гиппопотамов. Мой язык теперь твой, а я надеюсь 
получить в подарок
циновку, когда она будет закончена.
Я поднялся, и она не стала удерживать меня, только сказала с пьяным смешком, 
каким
смеются захмелевшие старые женщины:
– Ты очень распотешил меня, Синухе! Очень распотешил!
С этим я оставил ее. Никто не помешал мне покинуть дворец, я вернулся в город, 
и Мерит
была со мной в эту ночь. Но я не был уже так счастлив: мои мысли уносились к 
черной
тростниковой лодочке, когда-то висевшей над материнской постелью, и к темным 
пальцам,
связывающим тростинки циновки узлами птицеловов, и к ночному ветру, гнавшему 
легкие
лодочки от стен Золотого дворца вниз по реке и прибивавшему их к фиванскому 
берегу. Вот о
чем думал я и был уже не так счастлив, ибо то, что умножает знания, умножает и 
печаль, а без
такой печали я бы с большей охотой обошелся, ведь я уже не был молод.
5
Служебной причиной моей поезки в Фивы было посещение Дома Жизни, где я не был
долгие годы, хотя мое положение царского врача обязывало меня к этому; также я 
опасался, что
за время, проведенное в Ахетатоне, мастерство мое притупилось, ибо там я не 
вскрыл ни
одного черепа. Поэтому я посетил Дом Жизни и провел там несколько занятий с 
учениками,
наставляя тех из них, которые выбрали для изучения эту область врачебного 
искусства. Дом
Жизни утратил былой вид, и значение его умалилось, так как люди, обеднев, 
перестали туда
ходить, и лучшие врачи переехали в городские кварталы, чтобы заниматься своим 
ремеслом
там. Я предполагал, что наука благодаря большей свободе нестесненно развивается 
– ведь
ученикам теперь не приходилось становиться жрецами низшей ступени, чтобы 
вступить в Дом
Жизни, и ныне никто не воспрещал им задавать вопрос «почему?». Но тут меня 
постигло
великое разочарование: ученики оказались совсем юнцами и не имели никакого 
желания
задаваться вопросом «по