| |
ее вблизи дома моего отца. Пришедшая мне в
голову мысль,
когда я смотрел на пальцы царицы-матери, была столь ужасна и безумна, что я
поспешил
прогнать ее и сказал себе, что такие узлы, какими связывают свои сети птицеловы,
мог завязать
кто угодно. Правда, птицеловы занимаются своим ремеслом ниже по течению, в
Низовье, а в
Фивах я никогда не видел, чтобы кто-нибудь завязывал узлы подобным образом.
Именно
поэтому мальчиком я часто разглядывал просмоленную лодочку, дивясь на узелки,
связывающие вместе разломанные тростинки, не подозревая тогда, как все это
переплетется с
моей судьбой. Но Великая царица-мать Тейя не замечала моей скованности, она не
ждала, что я
стану отвечать; погрузившись в свои мысли и воспоминания, она продолжала
говорить:
– Наверное, я произвожу на тебя, Синухе__________, дурное и отталкивающее
впечатление, говоря
так откровенно, но не суди меня чересчур строго, лучше постарайся понять.
Поверь, простой
девушке, промышляющей ловлей птиц, нелегко войти в женские палаты царского дома,
где
всякий презирает ее за темный цвет кожи и широкие ноги, где ее жалят тысячами
иголок и у нее
только одно спасение – прихоть фараона да еще ее собственное красивое и юное
тело. Разве ты
не удивился бы, если бы я не пыталась вызнать средства и способы, чтобы
привязать сердце
фараона, если бы каждую ночь не приучала его к невиданным негритянским обычаям,
чтобы он
не мог обходиться без моих ласк, так что через него я получила власть над
Египтом? Вот как я
победила козни Золотого дворца, избежала всех ловушек и разорвала все сети,
расставленные
на моем пути, я не гнушалась и местью, если возникал подходящий случай. Страхом
я
заставила все языки замолчать и стала править дворцом по своему усмотрению, а
усмотрение
мое было таково, что ни одна из жен фараона не должна была родить ему сына до
меня. И этого
не произошло, а рождавшихся дочерей я сразу, при рождении, выдавала замуж за
кого-нибудь
из знати – вот так твердо я действовала по своему усмотрению! Однако сама я не
решалась
сначала рожать, чтобы не стать безобразной в глазах фараона, ведь на первых
порах я
удерживала свою власть над ним только благодаря своему телу – пока не оплела
его сердце
тысячью других нитей. Но он старился, и мои ласки, которыми я его покоряла,
лишали его сил,
так что когда я наконец решила, что пришла пора рожать, я, к своему ужасу,
принесла ему
девочку. Из этой девочки и выросла Бакетатон, которую я пока не выдала замуж –
она еще одна
стрела в моем колчане, ибо мудрый приберегает много стрел, а не доверяет судьбу
одной-единственной. Время шло, и я страшно терзалась, пока не родила наконец
фараону сына.
К сожалению, он принес мне куда меньше радостей, чем я надеялась, ибо он
безумен, и теперь
все надежды я возлагаю на его сына, пусть тот еще и не появился на свет. Но
согласись, велика
была моя власть, раз ни одна из жен фараона не родила в женских покоях за эти
годы ни одного
мальчика, только девочек! Не правда ли, Синухе, ты, как врач, должен признать
изрядными мое
искусство и мои колдовские чары?
С дрожью взглянул я в ее глаза и ответил:
– Колдовство твое нехитро и самого презренного свойства, о Великая царица-мать,
– ведь
ты совершаешь его своими пальцами, плетя разноцветный тростник, напоказ всем.
Она выронила работу, словно та обожгла ее руки, завращала налитыми кровью,
мутными
глазами и в тоске воскликнула:
– Разве и ты, Синухе, умеешь колдовать, что говоришь такое, или всем уже
известно про
это?
– Все рано или поздно становится известным, – отвечал я, – и люди узнают все,
хоть
никто и не рассказывает им. Пусть не было свидетелей твоих дел, Великая
царица-мать, но ночь
видела теб
|
|
