| |
кусству, в чем я сомневаюсь, потому что они
очень ревниво
к нему относятся. Кожа их черна и тепла, а запах совсем не неприятный, если к
нему
привыкнуть, и даже веселый и возбуждающий, так что, привыкнув, не можешь уже
без него
обходиться. Тебе, Синухе, я могу признаться, раз ты врач и потому не продашь
меня: на самом
деле именно с ними я и веселюсь – они прописывают мне это как лекарство, ведь
должны же
быть у такой старой женщины, как я, какие-нибудь развлечения! И делаю я это не
ради новых
ощущений, как ваши развращенные придворные дамы, которые ложатся с неграми,
потому что
все испробовали и всем пресытились, вроде тех, кто, переев обычной еды, уверяет,
что самый
прекрасный вкус у тухлого мяса! Нет, я люблю своих негров не за это, моя кровь
и так молода и
красна и не нуждается в искусственном возбуждении, я люблю их за то, что они
для меня –
тайна, которая приближает меня к теплым источникам-жизни, к земле, к солнцу, к
животным.
Но я бы не хотела, чтобы ты рассказывал об этом кому-нибудь. Впрочем, даже если
ты
расскажешь, мне это не повредит, я всегда могу заявить, что ты лжешь. А народ и
так верит
всему, что обо мне болтают, и готов поверить большему, так что его мнение обо
мне хуже не
станет, что бы ты ему ни поведал; и все же лучше не рассказывай ничего, раз уж
ты хороший
человек – я-то хорошей никогда не была!
Она помрачнела, перестала пить и принялась за циновку из разноцветного
тростника, а я,
не смея встретиться с ней глазами, не отрывал взгляда от ее темных пальцев,
плетущих
тростник. Поскольку я молчал, она продолжала:
– Добродетелями ничего не добьешся, единственное, что имеет значение в этом
мире, это
власть. Но те, кто рождаются с ней, ее не ценят, настоящую цену власти знает
лишь тот, кто,
как я, рожден на навозе. Воистину, Синухе, я умею ее ценить, и все, что я
делала, я делала ради
нее и ради ее сохранения для моего сына и сына моего сына, чтобы моя кровь была
и осталась
на золотом царском троне. Ради этого я не останавливалась ни перед чем.
Наверное, мои
поступки были дурны перед лицом богов, но если говорить честно, то боги меня не
особенно
беспокоят, потому что фараоны выше богов, и, в конце концов, не важно, плох
поступок или
хорош – хорошо все, что удается, и плохо то, что не удается и выходит наружу. И
все же порой
сердце мое трепещет и внутренности становятся как вода при мысли о всех моих
делах, ведь я
все-таки женщина, а женщины суеверны, и я очень надеюсь, что в этом мои негры
помогут мне.
Одно меня удручает – что Нефертити рожает одну дочь за другой, четырех дочерей
подряд
родила она, и каждый раз у меня было такое чувство, словно я кидаю камни назад,
а нахожу их
снова перед собой, – я не могу объяснить этого и боюсь, что своими поступками я
навлекла на
себя проклятие, которое поджидает меня впереди.
Она пробормотала своими толстыми губами какое-то заклинание и беспокойно
задвигала
широкими ступнями по полу, но все это время ее темные пальцы искусно плели и
вязали
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 243
разноцветные тростинки, а я не отрывал взгляда от них, и холод закрадывалсяв
мое сердце.
Потому что так плетут свои сети птицеловы, и эти узлы были мне знакомы. Да,
воистину они
были знакомы мне, потому что были особенными, узлами Низовья, и мальчиком я
рассматривал
их в доме моего отца на просмоленной тростниковой лодочке, качавшейся над
постелью
матери. И вот когда я понял это, язык прилип у меня к гортани и холод сковал
мои члены. Ибо в
ночь моего рождения дул ласковый западный ветер, была пора разлива,
тростниковая лодочка
плыла по течению, и ветер прибил
|
|
