| |
посмеялась над моим вопросом и ответила, что
не страдает
никакими недугами, если не брать в расчет тех, что проистекают от употребления
пива, и газов
в желудке; но пусть я как врач воздержусь от бесполезных советов не пить пива,
она все равно
не перестанет этого делать, ибо не считает пиво вредным и пока еще не видит во
сне
гиппопотамов.
Вот так она ответила мне, одурманенная выпитым, и продолжила:
– Ты, Синухе, кому мой сын по глупой причуде присвоил имя Одинокого и кто мне
таким
совсем не кажется, так что я готова побиться об заклад, что в Ахетатоне ты
каждую ночь
развлекаешься с разными женщинами – ведь мне известны ахетатонские женщины! –
так вот,
ты, Синухе, уравновешенный и спокойный человек, самый спокойный, пожалуй, из
всех, кого я
знаю, и твое спокойствие просто бесит меня, порой я была бы не прочь ткнуть в
тебя медной
иголкой, чтобы посмотреть, как ты подскочишь и завопишь, ибо я никогда не могла
понять,
откуда ты набрался этого спокойствия, – думаю все же, что в душе ты хороший
человек,
впрочем, я никогда также не могла понять, чем это может быть выгодно человеку –
быть
хорошим, ведь хорошими бывают только дураки и ни на что не годные люди, как я
успела
заметить. Но что там ни говори, а твое присутствие действует на меня очень
успокаивающе, и
вот я хочу тебе сказать, что этот Атон, которому я по своей глупости дала
власть, раздражает
меня ужасно, тем более что в мои намерения не входило заводить дело так далеко:
я изобрела
Атона, чтобы скинуть Амона и чтобы моя власть и власть моего сына смогли
возрасти. А
вообще его придумал Эйе – мой супруг, как ты знаешь; может, впрочем, ты столь
невинен, что
не знаешь даже этого… так вот, он мой муж, хотя нам и не пришлось разбить
вместе кувшин.
Но я о другом: этот проклятущий Эйе, в котором осталось не больше сил, чем в
коровьем
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 242
вымени, притащил Атона из Гелиополя и всучил его моему сыну. Никогда толком не
могла
понять, что сын в нем нашел такого, что стал грезить наяву! Ладно, пока он был
ребенком, я
думала, что он просто сумасшедший и ему следует вскрыть голову, но потом –
теперь то есть –
и вовсе ума не приложу, что с ним: что у него за немочь такая, что его жена,
эта миленькая
дочка Эйе, рожает ему одних дочерей, одну за другой, хотя мои любимые колдуны
сделали все,
чтобы помочь ей… И почему, скажи на милость, народ так их невзлюбил? Это
сокровища, а не
люди, хоть и черные, и втыкают в носы костяные палочки, и вытягивают себе губы,
а детям
удлиняют черепа. Но народ просто ненавидит их, я знаю, и, чтобы их не убили,
мне приходится
прятать их в глухих подвалах Золотого дворца, потому что я не могу обойтись без
них – никто
не может, как они, почесать мне пятки и приготовить снадобье, от которого я
опять могу
получать удовольствие от жизни и от утех – только не думай, что эти утехи
доставляет мне Эйе,
вот уж нет! Я и сама не понимаю, чего ради цепляюсь за него, лучше было бы дать
ему
свалиться. Лучше для меня, конечно. А может, мне уже и не под силу свалить его,
даже если б я
захотела, и это меня беспокоит. Так что мне осталась одна радость – мои милые
негритосы!
Великая царица-мать захихикала – совсем как хихикают между собой гаванские
прачки,
распивающие пиво – и продолжала:
– Эти мои негры, Синухе, большие искусники по лекарской части, хотя народ и
называет
их колдунами, но это только от невежества, и даже ты мог бы кое-чему у них
поучиться, если б
подошел к ним без предубежденья насчет цвета их кожи и запаха, ну и если б они
вообще
соизволили обучить тебя своему и
|
|
