| |
чему фараон Эхнатон безмерно огорчался, ибо
слепо любил
мать – так бывают слепы сыновья по отношению к своим матерям, пока не женятся и
жены не
откроют им глаза. Но Нефертити не открывала глаз Эхнатону ради своего отца. Мне
приходится честно признать, что в эту пору царица-мать Тейя и жрец Эйе
сожительствовали
открыто, нимало не пытаясь скрыть свой разврат, показывались всюду вместе и
ходили друг за
другом по пятам, словно выслеживая один другого, – не берусь судить, знал ли
Золотой дворец
когда-либо прежде подобный позор, может быть и знал, ибо дела такого рода не
записываются
для увековечивания, но умирают и забываются вместе с людьми, бывшими их
свидетелями. Я
отнюдь не хочу навлечь подозрения на происхождение фараона Эхнатона, я твердо
верю, что
его происхождение божественно, ибо если в его жилах не текла бы царская кровь
его отца, то в
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 241
нем вообще не было бы никакой царской крови, поскольку с материнской стороны он
ее не
унаследовал, и тогда он воистину был бы незаконным и ложным фараоном, как
утверждали
жрецы, и все происходящее было бы еще более неправедным, напрасным и
бессмысленным.
Вот почему мне совсем не хочется верить жрецам: я препочитаю слушаться своего
сердца и
разума.
Царица-мать Тейя приняла меня в своих покоях, где в клетках прыгали и хлопали
подрезанными крылышками бесчисленные пичуги. Она не только не оставила занятие
своей
юности, но еще охотнее предавалась ему, ловя птиц в царских садах – смазывая
для этого
птичьим клеем ветки и раскидывая сети. Когда я вошел к ней, она плела циновку
из
разноцветного тростника и заговорила со мной резко, упрекая меня за промедленье.
Затем она
спросила:
– Ну как, мой сын излечился сколько-нибудь от своего безумия или ему пора
вскрывать
череп? Он поднимает слишком большой шум из-за своего Атона и тревожит народ, в
чем
теперь нет решительно никакой нужды, раз ложный бог низвергнут и никаких
соперников,
борющихся за власть, у фараона нет.
Я рассказал ей о состоянии здоровья фараона, о маленьких царевнах, об их играх,
газелях,
собаках и прогулках по священному озеру; наконец она смягчилась, позволила мне
поместиться
у ее ног и предложила пива. Пивом она угощала не из скаредности: по своей
простонародной
привычке она предпочитала его вину, и пиво у нее было крепкое и сладкое;
случалось, что она
выпивала за день не один кувшин, так что тело ее теперь разбухло и оплыло, лицо
тоже было
оплывшим и неприятным, черты его точно напоминали негритянские, но кожа не была
черной.
И уж никто теперь, глядя на эту состарившуюся и тучную женщину, не мог
представить, что в
свое время ее красота покорила сердце великого фараона. Вот отчего ходила в
народе молва,
что она приворожила царя колдовством – это ведь было необыкновенно, что фараон
избрал
себе в царственные супруги простую девушку, жившую у реки и промышлявшую ловлей
птиц!
И вот теперь, попивая пиво, она начала говорить со мной доверительно и
откровенно, что
было вполне естественно, ибо я был врач, а женщины обычно доверяют врачу многое
такое, что
им никогда не придет на ум рассказать кому-нибудь другому, так что царица Тейя
не
отличалась в этом отношении от прочих женщин. Также и человек в преддверии
смерти вдруг
открывается постороннему, а не своим близким, и это предвещает скорую смерть,
хоть сам
человек может и не догадываться об этом. Вот почему сердце мое похолодело,
когда царица
заговорила со мной с такой ужасающей откровенностью, и я спросил, беспокоят ли
ее
какие-нибудь недомогания. Но она
|
|
