| |
на ногах – синяки и ссадины, и он хвалился,
что может
осилить любого мальчишку из окрестных кварталов. Была тут и девушка из дома
увеселений,
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 240
чьи глаза я когда-то вылечил, после чего по ее наущению ко мне зачастили ее
товарки, которым
я должен был иссекать родимые пятна и бородавки, безобразившие их кожу. Сама же
эта
девица преуспела и заработала на своем деле вполне достаточно, чтобы купить
близ рыночной
площади платный сортир и продавать там благовония, а заодно снабжать торговцев
адресами
молоденьких девиц, лишенных излишней стыдливости.
Все эти люди пришли ко мне с подарками, говоря:
– Не пренебрегай нашими дарами, Синухе, пусть ты и царский лекарь, и живешь в
Золотом дворце; наши сердца радуются и ликуют при виде тебя, но только не
начинай говорить
с нами об Атоне!
И я не стал говорить об Атоне; по очереди я принимал их, выслушивал жалобы,
прописывал лекарства от разных недугов и лечил их. Чтобы помочь мне, Мерит
сняла свое
красивое платье, не желая пачкать его, и принялась за дело, промывая язвы,
очищая в огне мой
нож и смешивая дурманящее питье для тех, кому следовало удалить больной зуб.
Всякий раз,
взглядывая на нее, я радовался, и так было много раз, пока мы работали, потому
что смотреть
на нее было приятно – тело ее было округло, стройно и прекрасно, и она, не
чувствуя
стеснения, разделась ради работы, как привыкли делать простые женщины, и никто
из моих
больных не удивлялся этому, ибо каждый был слишком поглощен своим недугом.
Так проходили часы, и, как в прежние годы, я принимал больных, разговаривал с
ними и
радовался своим знаниям и умению всякий раз, когда помогал им, и радовался,
глядя на Мерит,
которая была моим другом, и много раз я говорил с глубоким вздохом:
– Остановите свой ход, водяные часы, ибо столь прекрасных мгновений у меня
больше не
будет! За всем этим я вовсе забыл, что мне следует отправляться в Золотой
дворец – Великой
царице-матери уже доложили о моем приезде. Думаю, моя забывчивость проистекала
от
нежелания помнить – я был счастлив.
Уже ложились длинные тени, когда мой двор наконец опустел. Мерит полила мне на
руки
и помогла привести себя в порядок, а я помог ей, и мне было приятно делать это,
а потом мы
вместе оделись. Но когда я захотел погладить ее по щеке и поцеловать, она
отстранила меня со
словами:
– Поспеши к своей ведьме, Синухе, и не трать попусту время, чтобы успеть
вернуться до
ночи, а то моя постель истомится, ожидая тебя. Да, я наверное знаю, что постель
в моей
комнате горит нетерпением увидеть тебя, хотя ума не приложу, в чем тут причина
– тело твое
дрябло, плоть ослабела, и твои ласки нельзя назвать очень искусными, и все же
для меня ты –
особенный, не как остальные мужчины, и я легко могу понять чувства своей
постели!
Она повесила мне на шею знак моего достоинства, надела на голову лекарский
парик и
ласково провела рукой по моей щеке, так что мне вовсе расхотелось покидать ее и
отправляться
в Золотой дворец, хотя гнев царицы-матери поистине страшил меня. Поэтому я все
же уселся в
носилки и велел рабам нестись стремглав, и всю дорогу погонял их, действуя то
палкой, то
серебром, а потом погонял так же гребцов, и вода бурлила, расходясь от носа
лодки, пока мы не
прибыли под стены Золотого дворца. Лодка причалила, и я успел войти во дворец,
когда солнце
еще закатывалось за западные горы и на небе зажглись первые звезды – так я
избежал позора на
свою голову.
Однако описание моей беседы с царицей-матерью необходимо предварить несколькими
словами. За все эти годы Тейя лишь дважды посетила своего сына в Ахетатоне и
каждый раз
неизменно корила его за безумие,
|
|
