не было в нем. И все же я не назвал ее своею 
сестрою, я
просто был с нею, потому что она была моим другом и то, что она делала для меня,
 было самым
дружественным из всего, что может женщина сделать для мужчины. И поэтому я был 
готов
разбить с нею кувшин, но она не хотела, говоря, что выросла в харчевне и я 
слишком богатая и
важная для нее персона. Но я думал, что она просто хочет сохранить свободу и 
остаться со
мной в дружеских отношениях.
4
На следующий день мне надо было посетить Золотой дворец и предстать перед
царицей-матерью, которую в Фивах называли не иначе, как колдуньей и черной 
ведьмой, и
всякому без объяснений становилось понятно, о ком речь. И я думаю, что, 
несмотря на свой ум
и недюжинные способности, она заслужила эти имена, потому что была жестокой и 
хитрой
старухой, и великая власть изгладила из ее души все доброе, что там было.
Пока я переодевался на своей барке в платье из царского льна и прикреплял к 
нему знаки
своего достоинства, из бывшего дома плавильщика меди ко мне явилась кухарка 
Мути и
сердито заявила:
– Да будет благословен день, приведший тебя домой, мой господин, хоть он еще, 
по
правде, не наступил, ибо ты по мужскому обычаю протаскался всю ночь по девкам и 
даже
утром не появился дома, чтобы позавтракать! А я-то старалась угодить тебе, 
приготовить
что-нибудь повкуснее – всю ночь на ногах, пекла, жарила, гоняла палкой этих 
лодырей, чтобы
они пошевеливались и убирали дом, так что под конец моя правая рука изнемогла и 
заныла. А
ведь я стара и устала от жизни, и доверия к мужчинам у меня давно нет. Да разве 
твое
нынешнее поведение может улучшить мое мнение о мужчинах? Собирайся сейчас же и 
иди
домой завтракать и можешь захватить свою девку с собой, если тебе трудно с ней 
расстаться
даже на день!
Такова была ее манера разговаривать, хотя я знал, что в Мерит она души не чаяла 
и
обожала ее, но так она говорила, и за годы, проведенные в бывшем доме 
плавильщика меди,
когда я был бедным врачом, я привык к этому ее свойству, и теперь ее 
язвительные слова
звучали сладостной музыкой в моих ушах – я знал, что вернулся домой. И я с 
удовольствием
последовал за нею, послав за Мерит гонца в «Крокодилий хвост». Мути же, бредя 
рядом с
носилками по-стариковски нетвердым шагом, не переставала ворчать:
– Я-то надеялась, что ты угомонился, приучился вести себя прилично, живя в 
царском
обществе! Но нет, ничего тебя не берет, ты все такой же беспутный, каким был… 
Вчера только
я радовалась, глядя на твое лицо – такое спокойное, благообразное… с круглыми 
щеками.
Когда мужчина толстеет, он утихомиривается. И если ты в Фивах похудеешь, то уж 
точно не по
моей вине, а из-за своего непотребного поведения. Все мужчины одинаковы! И все 
зло в мире
происходит от этой их штуки, которую они стыдливо прячут под своими передниками,
 – и я
нисколько не удивляюсь, что они ее стыдятся!
Вот так она говорила и могла продолжать бесконечно, чем напоминала мне мою мать
Кипу, и я чуть было не расплакался от умиления, так что поспешил строго 
прикрикнуть:
– Замолчи, женщина, твоя болтовня отвлекает меня от размышлений и подобна
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 239
жужжанию мухи в моих ушах!
Мути тотчас умолкла, довольная тем, что заставила меня повысить голос, и таким 
образом
ощутила вполне, что ее хозяин точно вернулся домой.
Она очень красиво убрала дом к моему приходу: букеты цветов украшали колонны
галереи, двор был выметен и улица перед входом тоже, а скелет кошки, лежавший 
прежде
перед домом, валялся теперь у соседской двери. Мути наняла мальчишек, 
встречающих меня на
улице криками: «Благословен день