той корзине – жареную утку, а вот в этом 
жбане – густое
пиво, сваренное по-сирийски». И так жена перечислила все, что везли с собой в 
закрытых
корзинах и сосудах плывшие на барке люди, и еще назвала всем имена их 
покойников, так что
люди очень удивлялись и понимали, что перед ними священная жена. Наконец она 
сказала:
«Египетскому народу предстоят ныне великие испытания из-за того проклятья, о 
котором вы
все знаете, и наступит день, когда даже в обмен на золото нельзя будет получить 
кусок хлеба,
но всем вам надлежит быть крепкими в вере, потому что боги Египта не оставляют 
никого,
кроме тех только, кто отрекается от них и служит ложному богу, и вот всем будет 
знак – еще
прежде, чем урожай созреет на полях, известная вам колдунья умрет ужасной 
смертью!». Это
она сказала, и все люди боялись, что ее слова услышат стражники, но когда барка 
причалила к
пристани Города мертвых, священная жена исчезла, и никто ее больше не видел.
Сильно раздосадованный, я спросил Мерит:
– Ты веришь этой глупой истории? Веришь мойщикам стен, торговцам кореньями и
болтливым вдовам, хотя прекрасно знаешь, что от этого пророчества просто разит 
жрецами. Я
успел понять, что этими баснями они только хотят взбудоражить народ.
– Не знаю, – ответила Мерит, – не знаю, чему теперь верить, но, если бы ты 
прожил в
Фивах год или хоть один месяц, ты бы тоже поверил, потому что здесь творятся 
разные чудеса
по милости того, чье имя нам больше не велено произносить. И еще я знаю, что 
если колдунья
умрет прежде, чем созреет урожай, я и вправду поверю. Ведь до сих пор никто не 
говорил, чтоб
она болела.
– Кого ты называешь колдуньей? – запальчиво спросил я.
– Ты сам отлично знаешь и только что слышал сказку об этом; ничего, кроме беды, 
эти
негры Египту не принесут.
Я отнял у нее руку и закрыл для нее свое сердце; хмель «крокодильего хвоста» 
давно
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 233
выветрился, оставив только головную боль; чувствовал я себя преотвратно, а 
глупое упрямство
Мерит отнюдь не способствовало улучшению настроения. Так, в размолвке, мы 
вернулись в
«Крокодилий хвост», и я думал о справедливости слов фараона Эхнатона, 
сказавшего: «его
сердца – до той поры, пока царство его не установится на земле». Но я нисколько 
не хотел из-за
Атона разлучиться с Мерит и от этого пребывал в очень скверном расположении 
духа – вплоть
до самого вечера, когда увиделся с Каптахом.
3
Ибо никто не мог пребывать в дурном расположении, видя Каптаха, вкатывающегося 
в
дверь пивной – тучного и могучего, как опоросившаяся свинья, расплывшегося 
вширь до такой
степени, что ему приходилось протискиваться в проем боком. Лицо его было кругло,
 как луна,
и лоснилось от дорогого масла, на голове был изысканный голубой парик, а пустую 
глазницу
он скрыл под золотой пластиной. Он не носил больше сирийское платье и был одет 
на
египетский манер, в лучшее из того, что могли предложить и на что были способны 
фиванские
портные; на его шее, запястьях и толстых щиколотках позвякивали массивные 
золотые обручи.
Увидев меня, он возопил громким голосом, вскинув в радостном изумлении руки, 
потом
низко склонился, держа ладони на уровне колен – поза, стоившая ему немалых 
усилий по
причине объемистого живота, – и произнес:
– Да будет благословен день, приведший моего господина домой!
После чего, не в силах сдержать своих чувств, он зарыдал, плюхнулся на колени и,
 обняв
мои ноги, принялся истошно причитать, так что я живо узнал прежнего Каптаха, 
хоть и
украсившегося царским льном, золотыми браслетами, дорогим маслом и голубым 
париком. Я
подхватил его под руки, обнял и