о платья и паланкина, спросила:
– Заказывал ли господин место сегодня вечером? Если нет, я не смогу впустить 
его.
Она округлилась, ее скулы не казались теперь такими выступающими, но глаза 
остались
прежними, разве что вокруг прибавились тоненькие морщинки. На сердце у меня 
потеплело, и,
кладя руку ей на бедро, я сказал:
– Вижу, что ты совсем забыла меня, привечая на своем ложе других одиноких и
несчастливых мужчин. Но я все же надеюсь найти здесь кров и глоток прохладного 
вина, даже
если о твоем ложе мне теперь думать непозволительно.
В изумлении Мерит воскликнула:
– Синухе, это ты? Благословен день, приведший моего господина домой!
Потом она положила свои сильные прекрасные руки мне на плечи и внимательно 
оглядела
меня:
– Синухе, Синухе, что ты сотворил с собой! Прежде в своем одиночестве ты был 
похож на
льва, а теперь ты как комнатная собачка, гуляющая на поводке!
Она сняла с меня парик и ласково провела рукой по лысеющей голове:
– Идем, Синухе, ты сядешь, и я принесу тебе охлажденного вина, а то ты весь в 
испарине
и тяжело дышишь от усталости после своего путешествия.
Я забеспокоился и поспешно предупредил:
– Только не приноси мне этого «крокодильего хвоста», он теперь не для моего 
желудка и
не для моей головы тем более!
Мерит дотронулась до моей щеки:
– Неужто я стала такой старой, толстой и безобразной, что, увидев меня после 
разлуки, ты
беспокоишься только о своем желудке! Раньше ты как будто не страшился головной 
боли в
моем обществе и даже наоборот – был так охоч до «крокодильих хвостов», что мне
приходилось тебя урезонивать.
Я был пристыжен ее словами, ибо это было правдой, а правда часто производит на 
людей
такое действие. Я ответил:
– Ах, Мерит, друг мой, я в самом деле постарел и уже никуда не гожусь!
Но она возразила:
– Так тебе кажется, но твои глаза, когда ты смотрел на меня, были молоды, и это 
меня
очень обрадовало.
– Ах, Мерит, – сказал я, – ради нашей дружбы, неси скорее мне этого хвостатого, 
а не то я
учиню какую-нибудь непристойность, а мне в моем досточтимом положении царского 
врача
такое отнюдь не пристало, тем более в Фивах, да еще в питейном заведении!
Она принесла мне напиток в чаше из раковин, я поднес чашу к губам и осушил ее, 
и, хотя
«крокодилий хвост» огнем опалил мое горло, привыкшее к мягким винам, этот огонь 
был
приятен, ибо рука моя покоилась на бедре Мерит. Я сказал:
– Мерит, однажды ты сказала, что обман может быть милее слова правды для того, 
кто
одинок и чья первая весна давно миновала. Поэтому я скажу, что сердце мое все 
еще молодо и
расцветает при виде тебя и что долгими были годы разлуки, но не было в них ни 
дня, когда я не
шептал бы ветру твое имя; я слал приветы тебе с каждой улетающей вверх по реке 
ласточкой и
каждое утро просыпался с твоим именем на губах.
Мерит смотрела на меня, и для меня она была как прежде стройна и привлекательна 
и
близка мне, а в самой глубине ее глаз таились улыбка и печаль, как блеск темной 
воды на дне
глубокого колодца. Она дотронулась до моей щеки и сказала:
– Ты говоришь так напрасно, Синухе… Почему бы и мне не признаться, что мое 
сердце
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 230
томилось по тебе и моя рука искала твоей, когда ночами я лежала одна на своей 
постели. А
когда мужчины, побуждаемые выпитыми «крокодильими хвостами», начинали говорить 
мне
глупости, я вспоминала тебя и мне становилось грустно. Но не правда ли, в 
Золотом дворце
фараона много красивых женщин, и ты как придворный врач, конечно, мог в 
свободное время
ублажать их?
Так и было, я доставлял себе это удовольствие с некоторыми из придворных дам, 
теми,
что от скуки обращались к