оченном и богатом граде Ахетатоне?
И в сердце мое закралось страшное подозрение: фараон желает, чтобы наступило 
время,
когда не будет ни бедных ни богатых и все люди будут равны. Но если такова цель 
и оно
настанет, тогда окажется, что все, кто трудится своими руками, и составляют 
саму сущность, а
остальные – лишь золоченая оболочка. И тогда, быть может, сам фараон и все 
обитатели
Золотого дворца, все богатые и знатные, проводящие время беспечно, и я сам, 
праздноживущий
в эти последние годы, – все мы прихлебатели, обременяющие тело народа, подобно 
насекомым
на теле собаки. Быть может, эти песьи мухи тоже воображают, что в них самая 
суть и что
собака существует лишь для поддержания их жизни. И, быть может, фараон со своим 
Атоном
уподобляется таким песьим мухам и доставляет телу, на котором живет, одно 
только
беспокойство и больше ничего – ведь без насекомых собаке жить куда здоровее.
Вот так случилось, что мое сердце очнулось после долгого сна и стряхнуло с себя
наваждение Ахетатона. Новыми глазами огляделся я вокруг, и все, на что падал 
мой взгляд,
было нехорошо. Впрочем, виной этому искривленному зрению могло быть заклятье
могущественного Амона, втайне имевшего власть надо всем Египтом, за исключением
Небесного города – единственного неподвластного ему места. Не берусь судить, 
где лежала
истина; замечу только, что на свете встречаются люди, привыкшие не менять 
своего мнения и
при встрече с новым всякий раз ведущие себя подобно черепахе, втягивающей 
голову под
панцирь; мои же представления постоянно меняются под впечатлением от виденного,
слышанного, узнанного, и очень многое извне оказывает влияние на мои суждения, 
причем
неприметно для меня самого.
Итак я увидел три вздымающиеся на горизонте вершины, вечных хранителей Фив, и 
вновь
предстали передо мной крыши и стены храма, но ныне острия обелисков не сверкали
ослепительно в лучах солнца, ибо никто не приложил руку, чтобы обновить их 
позолоту. И все
же вид их был отраден моему сердцу, я вылил чашу вина в воды Нила, как делают
мореплаватели, возвращающиеся __________домой после долгого путешествия – 
правда, они выливают не
вино, а пиво, приберегая вино для собственных возлияний, если только оно вообще 
остается
после долгого плавания, ведь в их медных жбанах никогда не бывает его в избытке.

А потом я увидел высокие каменные дамбы и вдохнул запахи гавани – прелого зерна,

воды, заполненной нечистотами, пряностей, благовоний и смолы – этот смоляной 
дух был
особенно отраден.
Однако бывший дом плавильщика меди в бедном квартале вблизи гавани показался 
мне
убогим и тесным, а переулок перед ним – грязным, зловонным и полным мух. Не 
порадовал
меня и вид смоковницы, хотя я посадил ее своими руками и в мое отсутствие она 
очень
вытянулась. Вот как развратили меня богатство и пышность Ахетатона. Я устыдился 
самого
себя, и мое сердце исполнилось печали.
Каптаха дома не было, и меня встретила одна кухарка Мути, которая при виде меня
горестно возопила:
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 229
– Ох, благословен день, приведший господина домой! Но только комнаты господина 
не
убраны, а белье в стирке! Твой приезд, господин, доставит мне немало хлопот и 
беспокойства,
хоть я и так не жду от жизни особого веселья! Впрочем, твое внезапное появление 
меня ничуть
не удивляет, ибо таков обычай мужчин – от них добра не жди!
Я попытался утихомирить ее, сказав, что эту ночь проведу на корабле, и спросил 
о
Каптахе, но она, ничего не слыша, продолжала вопить (призывая в свидетели 
галерею, садовые
кусты и печь на дворе) о непосильных хлопотах, которые доставил ей мой приезд, 
и о том, что
она уже стара. С этим я оставил ее и велел нести меня в «Крокодилий хвост». 
Навстречу вышла
Мерит и, не узнав меня из-за мое