| |
тво – так и мое сердце досаждало мне. Но вот
опять
наступила осень, воды в реке разлились, ласточки выныривали из ила, чтобы
неутомимо
носиться в воздухе, и здоровье царской дочери стало поправляться – она заметно
окрепла,
начала улыбаться и больше не жаловалась на боль в груди. Мое ж сердце
устремлялось вслед
уносящимся ласточкам, и я наконец взошел на корабль, чтобы подняться вверх по
реке и
увидеть Фивы. Фараон изволил отпустить меня и велел приветствовать на обоих
берегах реки
от его имени тех новопоселенцев, между которыми были разделены земли, отнятые у
ложного
бога. Еще он посылал свой привет учрежденным им школам; фараон надеялся, что по
возвращении я смогу рассказать ему много приятного.
Вот почему я останавливался у многих селений и призывал к себе для бесед
старейшин. Путешествие оказалось не столь тягостным, как я опасался: царский
вымпел реял
на мачте, постель моя под навесом была мягка, а текущий навстречу водный поток,
не
приносил с собою мух. Мой повар следовал за мной на кухонной барке, и туда
сносились
подношения со всех селений, так что я не знал недостатка в свежей пище. Но
когда ко мне
приходили земледельцы, я видел, что мужчины худы, как скелеты, женщины смотрят
затравленно и пугаются каждого звука, а у детей болезненный вид и ноги их
искривлены. Эти
люди показывали мне свои закрома, не заполненные и наполовину, и свое зерно в
красных
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 227
метинах, словно окропленное кровью. Они говорили мне:
– Сначала мы думали, что это от нашего неумения, оттого что никогда прежде мы
не
возделывали земли. Мы думали, что сами виноваты в том, что урожаи наши скудны,
а скот
гибнет; но теперь мы знаем, что эта земля, которую фараон раздал нам, проклята,
и всякий
возделывающий ее тоже проклят. По ночам невидимые ноги вытаптывают посевы,
невидимые
руки ломают посаженные нами фруктовые деревья, скот гибнет беспричинно, водные
каналы
засоряются, а в колодцах мы находим падаль, так что даже в питьевой воде мы
испытываем
нужду. Многие бросили свою землю и вернулись в города – еще беднее, чем были,
проклиная
фараона и его бога. Но мы остались ради нашей веры, мы уповаем на магические
кресты и
письмена, которые фараон прислал нам, – мы прикрепили их к шестам на полях,
дабы защитить
посевы от саранчи. Но Амон сильнее фараона, и ничто нам не помогает, хоть мы и
молим
усердно его бога о помощи. Наша вера тоже слабеет, долго мы не выдержим и скоро
бросим эту
проклятую землю, пока все не умерли – как многие наши жены и дети…
Я посетил школы, где учителя, завидев на моей одежде крест нового бога,
поспешно
прятали свои палки и творили знак Атона, в то время как дети сидели со
скрещенными ногами
на молотильных дворах, уставясь на меня вытаращенными глазами и забывая за этим
занятием
утирать носы. Учителя говорили мне:
– Мы понимаем, что нет более безумной затеи, чем научить читать и писать всех
детей, но
чего не сделаешь ради фараона, которого мы любим, он для нас отец и мать и его
мы почитаем
как сына бога Атона. И все же мы, ученые люди, наносим урон своему достоинству,
сидя на
молотильных дворах с сопливыми детьми и чертя уродливые значки на песке – ведь
у нас нет
ни табличек, ни тростниковых перьев; впрочем, этим новым письмом все равно
нельзя выразить
всю ту мудрость, которую мы многими мытарствами и немалой ценой стяжали. Что
касается
жалованья, то его мы получаем нерегулярно, а родители учеников платят нам
неполною мерою,
пиво их жидко и кисло, а масло в кувшинах прогоркло. Но мы не отступимся, дабы
фараон
воочию узрел, что невозможно научить всех детей чтению и письму, ибо только
лучшие могут
постигнуть это, те, чьи головы в
|
|
