от тревоги, ибо нежно любил своих дочерей. 
Две его
старшие, Меритатон и Макетатон, обыкновенно сопровождали его в дни приемов на 
балконе в
Золотом дворце и бросали вниз золотые цепочки и другие подарки тому, кому 
фараон по той
или иной причине являл свое благоволение.
Такова человеческая природа – больная дочь сделалась фараону дороже остальных 
трех, и
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 226
ей в подарок он приносил шары из слоновой кости и серебра, купил для нее 
маленькую
собачку, следовавшую за царевной по пятам и оберегавшую ее сон в изножье 
постели. Сам же
фараон худел и терял сон от тревоги, по многу раз вставал ночами, чтобы 
прислушаться к
дыханию больного ребенка; и ее кашель разрывал ему сердце.
Да, так странна человеческая природа, что эта больная малышка значила и для 
меня
больше, чем моя собственность в Фивах, и Каптах, и недород в Египте, и все люди,
 голодавшие
и гибнущие в Сирии ради Атона. Я употреблял для царевны все свои знания и все 
свое
искусство, пренебрегая другими вельможными пациентами, чьи недомогания 
проистекали от
неумеренности в пище и скуки; чаще всего они жаловались на головные боли, ибо 
именно этот
недуг терзал фараона. Потакая их слабостям, я мог бы озолотиться, но с меня 
было довольно
всего – и золота, и угодничанья, и часто я бывал столь груб с ними, что они 
говорили:
«Достопочтенное положение придворного врача вскружило Синухе голову. Он 
воображает, что
фараон внимает его словам, и не считается с тем, что могут сказать другие!»
И все же, все же стоило мне вспомнить Фивы, и Каптаха, и «Крокодилий хвост» с 
его
винными кладовыми, как щемящая грусть переполняла меня, душа алкала и ничто не 
могло
напитать ее жажду. А между тем голова моя под париком начинала лысеть; 
случались дни,
когда я забывал о своих обязанностях и грезил наяву: вот я иду опять по дорогам 
Вавилонии и
снова вдыхаю запах сухого зерна на покрытых глиной молотильных дворах. Я 
заметил, что
отяжелел, что плохо сплю по ночам, что у меня начинается одышка, стоит мне хоть 
немного
пройтись, и я уже не могу обойтись без носилок – в то время как раньше и 
далекие расстояния
не заставляли меня дышать учащенно.
Да, сердце мое разленилось и нашептывало мне: «Тебе хорошо, Синухе, твоя 
постель
мягка, твое положение царского врача позволяет не думать о хлебе насущном. У 
тебя есть
друзья, которые с радостью выпьют за твое здоровье и с почтением выслушают твои 
речи, ибо
для них ты мудрец. Твой взгляд радуется красоте новой картины, и художники 
расписывают
стены твоего дома чудесными живыми изображениями, ибо ты унял похмельную дрожь 
их рук
чаркой вина. И вот фараон изволил распорядиться, чтобы тебе вырубили гробницу в 
восточных
скалах, дабы в ее стенах ты жил вечно, славя фараона и его дочерей. Так к чему 
тебе печалиться
о завтрашнем дне, раз он будет точь-в-точь таким, как нынешний? А если б это и 
было иначе,
все равно ты ничего не мог бы изменить, потому что ты только человек, да и 
предостаточно ты
уже омрачал приятные мгновения и вливал горький полынный сок в чашу веселия 
Атона. К
чему доставлять себе огорчения и печалить свой взор, ведь то, что умножает 
знания, умножает
и печаль – и это самые правдивые слова из всех правдивых».
Вот такие разговоры вел я со своим сердцем; но вдруг сама мысль о том, что 
каждый
следующий день будет повторять минувший, показалась мне досадной: неужели 
никогда более
в моей жизни не случится ничего, кроме привычного и обыденного! Человеческое 
сердце
неразумно и не хочет довольствоваться своей долей, оно старается смутить и 
растревожить
человека, посеять в нем беспокой