овали ее, а сердцу принесли радость.
Потом она ушла, и я сказал Тутмесу:
– Смотри: ты словно в жару – у тебя горят глаза, ты весь в испарине. Думаю, 
небольшое
путешествие пошло бы тебе на пользу, ты бы встряхнулся и набрался сил. Во имя 
Атона, будь
благоразумен, поезжай вместе с Хоремхебом в Мемфис; ты можешь работать и там: 
не забудь,
ты обещал высечь его статую для храма, чтобы он отправил ее в свой родной 
Хитничут. И
потом – в Мемфисе много красивых девушек, да и вино там, говорят, превосходное!
– Ты мелешь языком, Синухе, как старая глупая баба! – сказал Тутмес. – У меня 
тьма
заказов, жажда работать бродит во мне, как соки в дереве. А статую Хоремхеба я 
отлично
сделаю и здесь, мне нужно только зарисовать его, обмерить тело и вылепить 
гипсовую маску.
– Что касается поездки, – сказал Хоремхеб, – то кому она точно пойдет на пользу,
 так это
тебе, Синухе! Тебе нужно выбраться из этого спящего города! Поезжай в Фивы: 
посмотри, что
происходит вокруг, послушай, что говорят люди, и тогда ты наконец поверишь мне. 
Воистину,
отправляйся в Фивы, а потом расскажи фараону обо всем, что увидишь. Он доверяет 
тебе и
прислушается к твоим словам!
Он помолчал, потом сплюнул и растер плевок ногой.
– А от этой Нефертити в постели толку мало, поверьте моему слову. Хотя 
посмотреть на
нее, конечно, приятно. Но ее ум как отточенный нож, а язык – жало осы! Думаю, 
что теперь
долго ждать не придется: скоро она начнет развлекаться со всеми подряд, я этих 
баб знаю!
Тутмеса эти слова привели в ярость, так что я с трудом утихомирил его и сказал:
– Мне и в самом деле надо бы съездить в Фивы, повидаться с Каптахом, но – увы! 
я
слишком привык к мягкой постели, к блюдам, которые готовят мои слуги, тело мое 
стало
изнеженным и не перенесет качку на корабле. К тому же я не могу поручиться, что 
отважусь
рассказать фараону правду обо всем увиденном: ему приятно и угодно слушать 
только об
упитанных младенцах, довольных матерях и мужах, славящих Атона; а из твоих слов 
можно
заключить, что мне придется повествовать о чем-то совершенно ином и фараону, 
видимо,
глубоко неприятном. Я уже не упоминаю о том, что ходят слухи, будто тебя на 
пути в Мемфис
сопровождают крокодилы (и это несомненно свидетельствует об их мудрости), 
которых твои
слуги регулярно и сытно кормят, хотя, быть может, и не столь обильно, как в 
достопамятные
дни в Фивах!
Хоремхеб допил свое вино, налил снова полную чашу, залпом осушил ее и тогда 
только
сказал:
– Когда я думаю о будущем Египта, то участь крокодила кажется мне поистине 
завидной!
Что ж, пусть будет так. Раз даже ты, Синухе, не хочешь мне помочь, остается 
только одно –
пить, пить и пить, и не думать о том, что станет с Египтом, которым правит 
фараон Эхнатон.
2
И Хоремхеб возвратился в Мемфис. Но его слова продолжали звучать во мне, и я 
винил
себя за то, что был плохим другом ему и плохим советчиком фараону. И все же 
постель моя
была покойна и мягка, ночи я проводил под сенью надежного крова, мой повар 
готовил мне
маленьких птичек в меду, жаркое из антилопы не переводилось на моем столе, и 
вода утекала
быстро в моих часах. К тому же вторая дочь фараона, Макетатон, занемогла: ее 
изнуряли жар и
кашель, горячечный румянец пылал на ее щечках, она осунулась, и ключицы резко
обозначились под тонкой кожей. Я пытался поддержать ее снодобьями, поил золотой
микстурой и клял судьбу: едва фараон успел оправиться от приступов своей 
священной
болезни, как тотчас слегла царевна, так что у меня не было покоя ни днем ни 
ночью. Сам
фараон тоже не находил себе мест