| |
р изменился бы! Но ведь это невозможно.
Мне захотелось подразнить его, и я сказал, что наверняка какой-нибудь способ
есть.
Хоремхебу моя идея понравилась, и он с удовольствием принялся рассуждать:
– Способ, наверное, только один – затеять великую войну. Тогда я в самом деле
смог бы
притащить сюда каждого – мужчину, женщину, ребенка и всех их поставить перед
ним, пусть
он с ними разговаривает. Он сумел бы… он влил бы в них свою силу, обновил их
сердца… Нет,
я вижу, что, если останусь тут чуть дольше, у меня отрастут груди, как у ваших
придворных, и
я пойду в кормилицы!
Хоремхеб тут же усадил своего писца подсчитывать, сколько потребуется времени
чтобы
люди всех стран смогли предстать перед фараоном, а сам вместе со мной
отправился к моему
другу Тутмесу: в свое время тот обещал сделать статую Хоремхеба, и Хоремхеб
намеревался
напомнить ему об обещании; а я решил оживить кое-что в своей памяти, а именно
отменный
вкус вина из кладовой Тутмеса.
Окна его дома смотрели на север, и комнаты были залиты светом: в доме было
много
рабов, подмастерьев и учеников, двор походил на каменоломню, а в комнатах стоял
тяжелый
воздух, пропитанный сухими красками и каменной пылью. Тутмес вышел к нам
навстречу с
мокрым от пота лицом и влажными, слипшимися волосами и сразу, радостно блестя
глазами,
предупредил, что в его мастерской сейчас сидит царица Нефертити и он не может
отвлечься от
работы ни на миг. Однако царица услышала наши голоса и немедля призвала нас к
себе – чтобы
мы могли полюбоваться ее красотой, поскольку чем больше мужчин восхищались ею,
тем
приятнее ей было. Слуга принес вино, и Нефертити выпила вместе с нами для
увеселения
сердца. Потом, приложив свою прекрасную руку к груди и не спуская лучезарных
глаз с
Хоремхеба, сказала:
– Часто удивляюсь я, Хоремхеб, отчего ты не возьмешь себе жену: многие мои
придворные дамы вздыхают и томятся по тебе. Ответь и развлеки меня рассказом, а
то мне
скучно сидеть перед Тутмесом, который смотрит холодным взором и говорит, что я
осунулась и
щеки мои впали, так что в его глазах я, наверное, выгляжу безобразной!
Вопрос царицы смутил Хоремхеба, он помрачнел и не знал, что ответить, но в это
мгновение Тутмес с жестом отчаяния бросил на пол резец и молоток и измученно
сказал:
– Воистину, эта царственная кошечка хочет свести меня с ума! Изо дня в день она
разрывает мое сердце своими когтями, она мучает меня, отлично зная, что тот,
кто однажды
увидел ее красоту, ни о чем другом уже не помышляет. Во имя Атона, оставь меня
в покое,
жестокая женщина! Пять раз я высекал твое лицо из разноцветных камней, но,
когда я смотрю
на тебя, на твое тело и тонкую шею, жар вновь охватывает меня, и руки
опускаются, потому что
не могут больше оживить для тебя камень. Теперь я пытаюсь вырезать твое
изображение из
дерева, чтобы потом раскрасить его, и, может быть, твердое дерево лучше, чем
камень,
воплотит твою царственность и живую прелесть. Ибо запавшие нежные щеки делают
тебя еще
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 224
прекраснее и божественнее. Ни одна женщина не может сравниться с тобой, и никто
еще не
носил царский венец с большим правом, нежели ты, о Нефертити!
Едва Тутмес, выдохшись, замолк, раздался спокойный голос Хоремхеба:
– Царственная Нефертити, как можно помыслить о другой женщине, когда видишь
тебя;
что же касается твоих придворных дам, то они оставляют меня равнодушным, и хотя
я не раз
проводил с ними приятно время и могу подтвердить, что тела их гладки, как
яичная скорлупа, и
мягки, как пух, но зато головы их пусты, как ночные горшки, так что я никогда
не удивлялся,
что им приходится искусственно вытягивать себе затылки! Но ты, Нефертити, ты
мудрая
женщина, и глаза твои см
|
|
