борщикам в городах и селениях и благодаря 
этому изрядно
обогатились; главные сборщики наняли бесчисленных помощников и младших 
сборщиков и
тоже изрядно обогатились; но и младшие сборщики не остались в накладе и 
заботились о себе,
энергично действуя палками. Так что внешне в стране все осталось как будто 
по-прежнему, и
если бедняки, завидев сборщиков, начинали громко стенать и посыпать головы 
пылью, то и это
не было новостью – так у бедняков исстари заведено, они всегда вели себя 
подобным образом.
Тем временем рождение четвертой дочери в царской семье вызвало в Ахетатоне
насравненно большую печаль, нежели потеря Смирны в Сирии. Царица Нефертити, 
боясь, что
всему виной злые чары, совершила путешествие в Фивы в надежде, что ей помогут 
чернокожие
колдуны царицы-матери. И это точно было странно, чтобы женщина производила на 
свет
четырех девочек подряд и ни одного мальчика, к тому же когда эта женщина – 
царица!
А вести из Сирии становились все тревожнее; всякий раз, как прибывал оттуда 
корабль, я
шел в царский архив, чтобы прочитать новые глиняные таблички с отчаянными 
мольбами о
помощи. Я читал и, казалось, слышал __________свист стрел, и в ноздрях моих 
стоял чадный запах
пожарищ; за сдержанными, полными достоинства словами вставали картины разорения,

слышались предсмертные стоны и испуганные крики детей – ибо воины Амурру не 
знали
жалости, их учителями в ратном деле были хетты, и ни один сирийский гарнизон не 
мог
устоять пред ними. Я читал послания царей Библа и Иерусалима: они взывали к 
фараону
Эхнатону – из уважения к их сединам, ради их многолетней верности и преданности,
 ради
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 222
памяти его божественного отца и их дружбы с ним молили они защитить их города и 
дать им
помощь. Однако эти однообразные депеши скоро наскучили фараону, и он стал не 
читая
отсылать их в архив, где, кроме писцов и меня, ими уже никто не интересовался; 
впрочем, у
писцов была одна забота – нумеровать таблички и составлять на них описи по мере
поступления.
После падения Иерусалима от Египта отвернулись последние верные сирийские 
города,
заключившие союз с Азиру, в том числе и Яффа. Вот тогда из Мемфиса в Ахетатон 
прибыл
Хоремхеб, чтобы просить у фараона войско для похода в Сирию – обойтись теперь 
силами
сирийских гарнизонов было невозможно, и тайная помощь, которую все это время 
оказывал
Хоремхеб, посылая туда депеши и золото, чтобы сохранить для Египта хотя бы одну 
крепость,
была недостаточна. Фараону Хоремхеб сказал:
– Позволь мне набрать хотя бы сто раз по сто копейщиков и лучников, взять сто 
боевых
колесниц, и я верну тебе всю Сирию, ибо теперь, когда сокрушена Яффа, сирийская 
земля для
Египта потеряна!
Услышав о разорении Иерусалима, фараон Эхнатон глубоко опечалился: это был 
город,
который он намеревался посвятить Атону – чтобы и в Сирии наконец могли 
воцариться мир и
спокойствие. С сокрушенным сердцем он произнес:
– Тот почтенный старец в Иерусалиме, имя которого сейчас ускользает от меня, он 
был
верным другом моего отца, и ребенком я видел его в Золотом дворце в Фивах, у 
него еще была
длинная борода. Я буду посылать ему пенсию, хоть поступления в нашу казну 
сильно
сократились с тех пор, как нарушилась торговля с Сирией.
– Сомневаюсь, что пенсия и нашейная цепь смогут его обрадовать, – угрюмо 
возразил
Хоремхеб. – Царь Азиру приказал сделать из его черепа вызолоченный кубок и 
послал его в
подарок царю Суппилулиуме в Хаттушаш – разве только мои осведомители сильно 
ошибаются.
Лицо фараона посерело, глаза нал