тавалось за его пределами. Но эту печальную правду утаивали 
от фараона, а
если неприятный вопрос требовал решения самого царя, то докладчики употребляли 
все свое
искусство, чтобы представить дело в наиболее приятном и привлекательном виде, 
умащенным
и благоуханным, опасаясь вызвать у фараона приступ священной болезни.
Да, так обстояло дело весьма часто – ведь люди слабы и никому не хотелось 
навлекать на
себя неудовольствие господина, назойливо напоминая ему о неприятном. Но не одно 
это: я
знаю и свидетельствую, что так поступали и из любви к царю, потому что любящие 
старались в
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 221
меру сил уберечь его от лишней боли и печали. Ибо малейший пустяк, любое дурное 
известие
выводили фараона из равновесия, как простого смертного, лишали покоя и сна, и 
священная
болезнь овладевала им с новой силой; поэтому любящие царя, тревожась за саму 
его жизнь, не
хотели, чтобы истинное положение в стране стало ему известно. Но я знаю и 
свидетельствую –
сам фараон Эхнатон не желал ничего иного, как только жить по правде, и первый 
бы укорил
всякого, кто из любви к нему скрывал от него правду; однако взор фараона был 
устремлен в
вечность, и окружавшие его люди и сам город были для него не более чем тени, а 
то, что
лежало вне стен города, было бесплотнее и прозрачнее тени. К тому же, как 
сказано, есть много
способов говорить правду, и среди них встречаются столь осторожные и уклончивые,
 что, даже
произнесенное, слово правды становится неразличимым и неузнаваемым.
В ту пору истинным правителем стал тесть фараона – властолюбивый Эйе, Носитель
жезла по правую руку царя; он оставался в Фивах, настоящей столице Обоих Царств,

облаченный доверием фараона, который препоручил ему все тягостные и скучные
государственные обязанности – взимание налогов, торговые и судебные 
установления – все то,
о чем сам фараон слышать не хотел. Так жрец Эйе приобрел истинную власть в 
стране, ибо
ведал тем, что составляло жизнь всех и каждого, будь то поселянин или городской 
житель. С
ниспровержением Амона власть царя, а вернее – Эйе стала безраздельной, и он был 
доволен,
уповая на то, что постепенно волнения в стране утихнут сами собой. Ничто так не 
радовало его
сердце, как возведение Ахетатона, удерживавшее царя вдали от Фив. Эйе прилагал 
немало
усилий, чтобы собирать средства на строительство и убранство любезного фараону 
города, и
усердно слал богатые подношения, дабы умножить великолепие новой столицы и 
сделать ее
еще привлекательнее в глазах фараона. Быть может, страсти и в самом деле 
улеглись бы и в
стране воцарился бы прежний порядок – только без Амона, – если бы не фараон 
Эхнатон: он
стал палкой в колесах и камнем преткновения для Эйе.
Однако, сколь ни был Эйе властолюбив, он не мог обойтись без поддержки 
Хоремхеба,
сидевшего в Мемфисе и отвечавшего за спокойствие и порядок в стране; так что, в 
конечном
счете, в его руках были и сборщики налогов, и камнетесы, соскабливавшие имя и 
знаки Амона
со всех надписей и изображений и забиравшиеся для этого в самые гробницы. 
Фараон Эхнатон
распорядился вскрыть даже усыпальницу своего отца, дабы и там не осталось 
упоминаний об
Амоне. Жрец Эйе не перечил фараону, напротив, он был доволен, что подобные 
пустяки
отвлекают его господина от вмешательства в повседневную жизнь подданных и что 
мысли
фараона заняты предметами божественными.
Так после бурных потрясений текла жизнь в Фивах, и Египет пребывал в тишине и 
покое,
подобно глади озера в безветренную погоду. Жрец Эйе поручил следить за сбором 
налогов
правителям областей и тем избавил себя от многих хлопот; правители областей 
отдали право
взимать налоги на откуп главным