фиванском Доме Смерти крадут больше чем когда бы то ни было,
 мойщики
трупов воруют не только у покойников, но и друг у друга, так что никакого покоя 
у нас больше
нет. Теперь тебе понятно, почему мы нарекли ее Сетнефер – она действительно 
очень красива,
но красота ее происходит от Сета.
Так я узнал, какой детской оказалась моя месть, ибо Нефернефернефер вернулась 
из Дома
Смерти лишь разбогатев и ничуть не пострадав, она не вынесла оттуда иных 
неприятностей,
кроме впитавшегося запаха, который некоторое время не позволял ей заниматься ее
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 220
промыслом. Но после общения с мойщиками трупов ей, наверное, и так нужен был 
отдых,
поэтому мне нечего было о ней беспокоиться. Моя месть больше истерзала мое 
собственное
сердце, чем повредила ей, и, испытав это, я убедился, что месть не приносит 
радости, ее
торжество слишком коротко и оборачивается против самого мстителя, сжигая его 
сердце,
словно огонь.
Рассказав обо всем этом, я должен начать теперь новую книгу, чтобы поведать о
случившемся за время жизни фараона Эхнатона в Небесном городе и в Сирии. Мне 
следует
рассказать также о Хоремхебе и о Каптахе, о друге своем Тутмесе, да и о Мерит я 
тоже не
должен забывать. Итак, я начинаю новую книгу.
Свиток одиннадцатый
МЕРИТ
1
Кто не видел, как утекает вода из водяных часов – вот так и человеческая жизнь; 
только
измеряется она не водою, а событиями, наполняющими ее. Это непреложная и 
великая истина,
но человек вполне постигает ее лишь в старости, когда время его не занято и дни 
проходят
напрасно, хоть сам он, быть может, и не вдруг замечает это. Пока жизнь бурна и 
изменчива, как
и сердце человека, послушное внешним переменам, – один день может показаться 
длиннее, чем
иные год или два, проведенные в покое и размеренном труде, без душевных 
потрясений. Я
учился постигать эту истину в Ахетатоне, где мои дни утекали как речной поток и 
жизнь была
подобна мимолетнему сновидению или прекрасной песне, пропетой втуне; эти десять 
лет,
проведенные в Золотом дворце новой столицы под сенью фараона Эхнатона, 
промелькнули
быстрее, чем любой год моей молодости, хотя и в эту пору мне случалось 
путешествовать и
бывали дни, длившиеся дольше, чем год.
В Ахетатоне я не приумножил свои знания, не усовершенствовал свое искусство; я 
лишь
тратил накопленное в молодости, когда путешествовал по чужим землям, – так 
пчела тратит
зимою собранный в пору цветения мед. Но, наверное, время все же оставляло свой 
след в моем
сердце, подобно тому как медлительная вода истачивает камни; пусть я и не 
замечал этого, но
сердце мое менялось, потому что в эту пору я ощущал свое одиночество уже не так,
 как прежде.
Быть может, я утратил былую горячность и не столь кичился своим умением и 
знаниями, как в
молодости; впрочем, в этом, вероятно, заслуга обстоятельств, а не моя – ведь я 
остался один,
без Каптаха: он не пожелал следовать за мною и поселился в Фивах, где не 
покладая рук денно
и нощно управлял моим хозяйством и своим питейным заведением «Крокодилий хвост».

А здесь, в Ахетатоне, жили во власти грез и видений фараона, здесь тревоги 
внешнего
мира тускнели и рассеивались как дым: мир, лежавший вокруг, казалось, был 
неверным и
зыбким, как лунный блеск на водной глади, а истинно сущим было лишь то, чем жил 
город
Атона. Теперь, спустя много лет, все видится иначе: именно город и жизнь в нем 
оказались
бесплотной тенью и сверкающим миражом, а истинными были как раз голод, 
страдания и
смерть – все, что о