| |
таху, который так же ребячливо любил
запоминать всякие
ненужности. Вместе с тем он нисколько не заинтересовался моим рассказом о
возможности
прочесть судьбу по печени и перечислением всех тысяч ворот, переходов и
колодцев, которыми
богата печень, и даже не подумал записать их названия.
Как бы то ни было, из Ахетатона Хоремхеб уехал сердитый, а фараон очень
обрадовался
его отъезду, ибо беседы с Хоремхебом так досаждали ему, что у него начиналась
головная боль,
едва он видел, что тот к нему приближается. Но мне он сказал задумчиво:
– Может быть, Атон хочет, чтобы Египет потерял Сирию, а если так, то кто я
такой, чтобы
восставать против его воли, да исполнится она во благо Египту. Ведь богатство
Сирии грызло
сердце Египта, и именно из Сирии пришли все излишества, слабости, пороки и
скверные
обычаи. Если мы потеряем Сирию, Египту придется вернуться к простой жизни и
жить
правдой; тогда то, что произойдет, будет самым большим благом для Египта. Здесь
должна
начаться новая жизнь, которая распространится по всему миру.
Но мое сердце восставало против его слов, и я сказал:
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 216
– Сына начальника симирского гарнизона зовут Рамсес, это бойкий мальчик с
большими
карими глазами, который любит играть пестрыми камушками. Я однажды вылечил его
от
ветрянки. В Мегиддо живет египтянка, которая, прослышав о моем искусстве,
пришла ко мне в
Симиру, жалуясь на раздувшийся живот, я разрезал его, и она осталась жива. Ее
кожа была
мягкой, как царский лен, и походка красива, как у всех египтянок, хотя живот ее
раздуло и
глаза пылали от жара.
– Не понимаю, почему ты мне это рассказываешь? – пожал плечами фараон и
принялся
рисовать храм Атона – такой, каким он ему представлялся, он вообще постоянно
вмешивался в
дела своих архитекторов и строителей, показывая им свои рисунки и поучая, хотя
они
понимали в строительстве гораздо больше, чем он.
– Потому, что вижу этого маленького Рамсеса с разбитым ртом и вымазанными
кровью
кудрями. И ту женщину из Мегиддо вижу – раздетая и окровавленная, она лежит во
дворе, а
амореи ее насилуют. Ты, конечно, скажешь, что мои мысли ничтожны по сравнению с
твоими и
что правитель не может помнить о каждом Рамсесе и каждой привлекательной
женщине, своей
подданной.
Тогда фараон сжал пальцы в кулак, поднял руку, глаза его вдруг потухли от
мучительной
головной боли, и он сказал:
– Разве ты не понимаешь, Синухе, что если мне придется выбирать смерть вместо
жизни,
то я выберу смерть сотни египтян вместо смерти тысячи сирийцев. Если бы я начал
войну с
Сирией, чтобы спасти какого-нибудь египтянина, то в войне погибло бы много
египтян и много
сирийцев, и сириец такой же человек, как египтянин, в его груди тоже бьется
сердце, и у него
тоже есть жены и ясноглазые сыновья. Если бы я со злом боролся злом же, я
посеял бы новое
зло. Но, отвечая на него добром, я посею меньше зла, чем если я на зло буду
отвечать злом. Я
не хочу выбирать смерть вместо жизни, поэтому затыкаю уши, не желая слушать
твои слова. Не
говори мне больше о Сирии, если тебе дорога моя жизнь и если ты меня любишь,
ибо, когда я
думаю о ней, сердце мое страдает за всех тех, кто вынужден умереть по моей воле,
а человек не
может долго выносить страдания многих людей. Во имя Атона и во имя правды – дай
мне
отдохнуть.
Он опустил голову, глаза его распухли и покраснели от боли, а толстые губы
задрожали,
поэтому я оставил его в покое, но в ушах моих стучали тараны, пробивающие
каменные стены
Мегиддо, а из войлочных шатров а
|
|
