и, охраняя царское семейство и его свиту. Народ, однако, 
не разошелся
до тех пор, пока ладьи фараона не достигли другого берега. Тогда в толпе 
началось ликование,
и крики торжества были еще страшнее криков ненависти; всякий сброд, 
затесавшийся в толпу,
стал врываться в дома знатных людей, круша и грабя все, что попадалось ему на 
глаза. Только
после того, как воины, работая копьями, навели порядок, народ разошелся по 
домам, наступил
вечер, и вороны опустились на камни Аллеи овнов раздирать трупы.
Так фараон Эхнатон впервые увидел беснующийся народ и льющуюся из-за его бога
кровь, он никогда не смог забыть этой картины, в нем что-то сломалось, в любовь 
влилась
капля ненависти, горячка охватила его, и он повелел отправлять в рудники 
всякого, кто вслух
произнесет имя Амона или тайно сохранит его в надписях, сделанных на камнях или 
на посуде.
А так как люди не хотели выдавать друг друга, в свидетели стали призывать воров 
и рабов,
никто уже не мог уберечься от лжесвидетельства, и многие достойные, честные 
люди попали в
рудники и каменоломни, а бессовестные и хищные негодяи во славу Атона получали 
их дома,
мастерские и лавки. Но все это я рассказываю, опережая события, чтобы было ясно,
 почему так
случалось. Еще в ту же ночь меня срочно вызвали в Золотой дворец – у фараона 
начался
припадок, и врачеватели, опасаясь за его жизнь, хотели разделить 
ответственность со мной,
поскольку он говорил обо мне и называл мое имя. На протяжении многих мер 
водяного
времени он лежал без сознания, похожий на мертвеца, ноги и руки у него 
похолодели, биения
крови в жилах не было слышно. Он искусал себе язык и губы, и изо рта у него шла 
кровь.
Очнувшись, он прогнал всех лекарей, не желая их больше видеть, и оставил меня 
одного. Мне
он сказал:
– Вели призвать гребцов, и пусть все мои друзья последуют за мной, я отправлюсь 
туда,
куда влекут меня мои видения, и не остановлюсь до тех пор, пока не найду землю, 
не
принадлежащую никому из богов и никому из людей. Эту землю я посвящу Атону и 
построю
на ней свой город. В Фивы я никогда больше не вернусь. – И еще он сказал: – 
Поведение
фиванского народа мне более отвратительно, чем все, что случилось до сих пор, 
ничего более
омерзительного и недостойного не пришлось испытать моим предкам даже от чужих 
народов.
Поэтому ноги моей больше не будет в Фивах, пусть они погрязнут в собственной 
тьме.
Его нетерпение было так велико, что он позволил отнести себя на корабль еще 
больным, и
ни я – целитель, ни его советники не могли его отговорить. Но Хоремхеб сказал:
– Так будет лучше, фиванский народ добьется своего, а Эхнатон – своего, и оба 
будут
довольны, а в страну вернется мир.
Фараон был так растерян, глаза его так блуждали, что я подчинился его решению, 
к тому
же, как врач, я считал, что ему лучше переменить место, увидеть новые края, 
встретить новых
людей, которые не питают к нему ненависти. Он так нетерпеливо рвался уехать, 
что не стал
ждать даже свою царственную семью, и я отправился с ним в путешествие вниз по 
реке, а
Хоремхеб велел воинским кораблям сопровождать его, чтобы с ним не случилось 
ничего
плохого.
Судно фараона скользило вниз по Нилу, Фивы остались позади, за горизонтом 
скрылись
городские стены, крыши храмов и верхушки обелисков, пропали из вида и вершины 
трех гор,
вечных стражей Фив. Но память о Фивах не исчезла, она много дней следовала за 
нами по реке,
которая кишела толстыми крокодилами, плавающими в зловонной от разложившихся 
тел воде,
и сто раз по сто разбухших трупов покачивалось на ее поверхности, а вдоль 
берегов не было
таких тростнико